03.01.2010
Скачать в других форматах:

Фрэнсис Шеффер

Бегство от разума

 

Предисловие

Когда человеку на время надо выехать за рубеж, он, понятно, должен изучить язык страны будущего проживания. Если же он ставит перед собой задачу установить подлинное общение с народом этой страны, он должен совершить нечто большее. Ему надлежит взяться за другой язык, язык мыслеформ людей, с которыми ему предстоит общаться. Иначе ничего не получится. Только так он сумеет наладить подлинное общение с людьми, и наоборот. То же верно и в отношении Церкви. Она обязана не только твердо придерживаться центральных, библейских принципов веры, но и дать новому для себя поколению людей “причаститься” к этим неизменным истинам.

Каждому поколению христиан приходится разрешать сходную проблему, а именно, как научиться говорить современникам осмысленно, то есть на понятном для них языке. Не изучив того, как меняется экзистенциальная ситуация, в рамках которой предстоит действовать, разрешить эту проблему невозможно. Чтобы плодотворно убеждать в истинности христианского вероисповедания, надо знать и понимать мыслеформы своего поколения. Мыслеформы несколько отличаются от места к месту, и больше—от народа к народу. Тем не менее, можно выделить характерные для всех людей и повсюду особенности мыслеформ поколения в целом, к примеру, нашего. В данной книге автор намерен подробно рассмотреть именно эти общие закономерности. Цель этой работы далека от удовлетворения лишь интеллектуального интереса. По ходу нашего анализа читателю предстоит убедиться, сколь серьезны практические последствия должного осмысления географической и этнической динамики мыслеформ.

Могут удивиться, что приступая в этой книге к анализу направлений современного философствования, я начинаю с Фомы Аквинского (Аквината). Между тем очевидно, что наше исследование должно касаться истории в той же мере, что и философии. Чтобы постичь тенденции развития современной мысли, актуальную ситуацию следует рассмотреть в историческом аспекте, тщательно анализируя эволюцию философских мыслеформ. Только проделав это, можно обратиться к практическим сторонам возвещения неизменной истины постоянно меняющемуся миру.

 

 

ГЛАВА

Первая

 

Природа и благодать

Происхождение “нового” человека можно отнести к тому или иному периоду прошлого. Мне хочется начать с учения человека, который изменил этот мир самым натуральным образом. Фома Аквинский (1225–74) сделал возможным обсуждение проблемы, которую обычно называют “природа и благодать”. Схематически это можно представить в следующем виде:

 

БЛАГОДАТЬ

ПРИРОДА

 

Чтобы наполнить содержанием оба горизонта бытия, усложним эту схему так:

 

БЛАГОДАТЬ, СФЕРА ВЫСШЕГО

Бог Творец; небеса и силы небесные; незримое и влияние его на земное; душа человека; единство.

ПРИРОДА, СФЕРА НИЗШЕГО

Творение; земля и все земное; зримое и естественные процессы и дела человека на земле; тело человека; различие.

 

До сего времени господствовал византийский образ мышления. Важнейшим почитали небесное, и оно было таким святым, что в реалистической манере его никогда не изображали. Так, Деву Марию и Христа никогда не пытались писать похожими на себя. Их представляли символы. Так что, взглянув на одну из поздних византийских мозаик знаменитого Баптистерия во Флоренции, находишь не образ Девы Марии, а только ее символ.

С другой стороны, в скромном пейзаже—деревьях и холмах—художник не усматривал ничего, кроме части мира, где следовало обитать. Например, людям не нравилось подниматься в горы просто так. Как мы увидим ниже, забираться в горы ради самих гор начали с возрождением интереса к природе. Стало быть, до Фомы Аквинского главный упор делался на небесном, весьма отдаленном и святом; его изображали в виде символов, между тем как таковому земному внимания почти не уделяли. Но вот, появляется Аквинат и закладывает основы гуманистического вольномыслия эпохи Возрождения.

Трактовка природы и благодати Фомой Аквинским исключала полный разрыв между ними, поскольку он руководствовался идеей единства обеих сфер бытия. Со времени Аквината неустанная борьба за единое разумение природы и благодати, и надежду на то, что разум выскажет-таки нечто о том и другом, велась еще долгие годы. Самому Аквинату, несомненно, не пришлось бы по душе то применение, какое по прошествии лет нашли его трудам.

Становление философской мысли эпохи Возрождения породило немало позитивного. В частности, более достойное место заняла природа. С библейской точки зрения природу сотворил Бог, вот почему она важна и презирать ее не следует. Не стоит пренебрегать телом в угоду душе. Красота исполнена смысла. Половое общение само по себе не есть зло. Все это вытекает из признания того факта, что природа есть благой дар Божий, и человек, пренебрегающий им, на самом деле презирает Божье творение. Этот человек в известном смысле презирает Самого Бога, когда унижает Его творение.

Подробное изложение библейской точки зрения на природу см. том V, книга 1, Загрязнение среды и гибель человека: христианство и экология.

 

Аквинат и автономное

Несмотря на то, что философская мысль эпохи Возрождения породила нечто доброе, теперь схему природы и благодати, оказывается, можно было наполнить иным содержанием. Когда природе нашли более достойное место, это было хорошо, но вместе с тем и плохо, поскольку привело в дальнейшем к губительным последствиям. Согласно Аквинату грех поработил не интеллект, а волю человека. Именно такое неполное разумение библейского грехопадения и вело к пагубным осложнениям. Исходя из него, по прошествии некоторого времени человеческий интеллект стали трактовать как автономную, отъединенную сферу.

Далее сфера автономного, происходящая от Аквината, облеклась в разные формы. Таково, например, происхождение естественного богословия. Как самостоятельное образование естественное богословие могло развиваться независимо от Писания. Между тем Аквинат, безусловно уповавший на единство, сказал бы, что между естественным богословием и Писанием есть взаимосвязь. Как бы там ни было, за всем этим крылось главное: открытие области автономного.

На основании принципа автономии стала постепенно освобождаться и философия, отъединенная от древнего ясновидения. Порвав связи и скрепы с Писанием, “окрыленная” философия отныне могла лететь куда угодно. Было бы ошибкой считать, что эта тенденция никогда не проявлялась прежде, просто речь идет о том, что теперь это превратилось в закономерность.

Принципу автономии в рамках томизма, производного от философского богословия Фомы Аквинского, становилось тесно, так что он вскоре начал проникать в сферу искусств.

В наше время в учебно-воспитательном процессе есть один порок, связанный с тем, что мы не видим естественных связей между науками. Мы склонны изучать свои науки автономно, в изоляции друг от друга. Это верно как в отношении христианского, так и светского образования. Здесь-то и кроется одна из причин того, что радикальный поворот в разумении истины, произошедший на нашем веку, захватил евангельских христиан врасплох. Мы занимались только чистой экзегезой, чистым богословием, чистой философией; мы узнавали кое-что из искусства как такового; мы изучали чистую музыку и не понимали, что все это относится к человеческому, а человеческое никогда не выступает изолированно, не случается параллельно, не бывает бессвязным.

Естественная ассоциация богословия, философии и искусства, порожденная идеями Аквината об автономии интеллекта, претерпела определенное развитие.

 

Живописцы и писатели

Первым из художников, оказавшихся под влиянием философствования Аквината, стал Чимабуэ (1240–1302), наставник Джотто (1267–1337). Напомню годы жизни Фомы Аквинского—1225–1274; отсюда понятно, почему его влияние в сфере искусств было воспринято незамедлительно. Чимабуэ и Джотто отказались от символизма византийских канонов, внося земное начало в изображение всех религиозных сцен из сферы, расположенной выше линии размежевания природы и благодати. Перелом в области изобразительного искусства переходного периода проявился не сразу. Вначале по натуралистическим канонам писали лишь низкое, все остальное, например, Деву Марию, продолжали изображать символически.

Впоследствии по канонам этих живописцев стал сочинять Данте (1265–1321). Внезапно, на основании идеи особой значительности земного, изменилось все. Аналогичную эволюцию проделали литераторы Петрарка (1304–74) и Боккаччо (1313–75). Утверждают, что именно Петрарка был первым, кто забрался на гору, чтобы только забраться на нее. Как было показано выше, подобное отношение к земному, поскольку Бог сотворил его, является благим и надлежащим. Вместе с тем Аквинат открыл путь автономному гуманизму, автономной философии; упал один камень, и начался камнепад.

 

Природа против благодати

Рассмотрим один важнейший принцип: раскрепощенное земное стремится поглотить божественное. В период Возрождения, начиная с Данте и кончая Леонардо, природное постепенно приобретало все большую автономию. Природу “раскрепостили” от Бога, когда гуманистически настроенные философы стали действовать более свободно. В эпоху Высокого Возрождения природа поглотила благодать.

В пользу этого имеются разные доказательства. Начнем с миниатюры, названной  Grandes Heures de Rogan, написанной около 1415 г. Сюжет картины связан с дивным рассказом того времени. Мария и Иосиф с Младенцем, спасаясь бегством в Египет, проходят через поле, где трудится сеятель, и здесь происходит чудо. Зерно прорастает, причем урожай поспевает в течение часа. Крестьянин приступает к жатве, и здесь проходящие мимо преследователи спрашивают, “Сколько времени назад здесь проходили беглецы?” Они прошли здесь, отвечает человек, когда он сеял, и тогда воины возвращаются. Однако прежде всего наше внимание привлекает не сюжет, а композиция данной миниатюры. Прежде всего, надо отметить несоразмерность, с одной стороны, фигур Марии и Иосифа, Младенца, слуги и осла, расположенных в верхней части полотна и пространственно доминирующих, и, с другой, весьма небольших фигур воина и жнеца с серпом в руке, находящихся в нижней части картины. Далее, художественную идею проясняют не только размеры верхних фигур, но и фон верхней части миниатюры в полосах из золота. Итак, картина в целом олицетворяет природу и благодать.

Таков византийский образ мышления, придающий высшую осмысленность благодати, а природе отводящий место весьма незначительное.

Одним из тех, кто представил Северной Европе образ земного начала в новом свете, был живописец Ван Эйк (1370–1441). Он писал природу по канонам реализма. 1410–й год весьма важен для истории искусства, поскольку Ван Эйк в этом году закончил работу над одной миниатюрой. Размеры ее составили всего 5х3 дюйма. Однако, несмотря на крошечные размеры, эта картина исполнена огромного смысла, поскольку впервые представляла реалистическое изображение пейзажа. С этого шедевра началась традиция художественного отражения произведениями ренессансной живописи реальной среды. Сюжет относится к водному крещению Христа, но описанию этого события посвящена лишь небольшая по площади часть картины. На заднем плане видна река, самые настоящие крепость, дома, холмы и тому подобное—все, что называется художественным отражением реальной среды; земное стало важным элементом картины. После этого мода на подобные пейзажи быстро распространилась на Север и Юг Европы.

Вскоре наступает следующая стадия. В 1443 г. Ван Эйк написал картину Богоматерь канцлера Роленаныне эта вещь находится в Лувре, Париж. В глаза бросается фигура канцлера Ролена, взирающего на Деву, однако, он того же размера, что и она. Дева Мария уже не в стороне, и канцлер не крошечная фигурка, как потребовал бы заказчик подобного сюжета в прежние времена. Канцлер сложил руки в молитве, однако, он равен Богоматери. Отныне возникает душевное напряжение, и вместе с тем ожидание прозрения. Как найти стройное сочетание, взаимное соответствие природы и  благодати?

В этом отношении надо упомянуть еще одну важную личность, итальянского живописца Мазаччо (1401–28). Передавая с помощью линейной перспективы реальный объем и пространство, он совершил в искусстве Италии следующий после Джотто (умер в 1337г.) решительный шаг. Он первым использовал в живописи естественные источники света. Например, в восхитительной церкви Санта-Мария дель Кармине во Флоренции имеется одно окно, расположение которого было учтено художником так, что тени на его фресках пролегали в точном соответствии с льющимся из этого окна светом. Он точно воспроизводил натуру. Фрески, написанные им в круговой композиции, вызывают у зрителя ощущение воздушности, при этом передается и общая композиция. Мазаччо прожил каких-то двадцать семь лет, но именно он настежь отворил дверь земному началу. В произведениях Мазаччо, как и в большинстве творений Ван Эйка, природе уделяется ровно столько места, сколько могло бы привести к рождению живописи на подлинно библейском основании.

Обратившись к творчеству Филиппо Липпи (1406–69), находим, что изображенное им земное начинает “поглощать” благодать в смысле более зловещем, чем на картине Ван Эйка Богоматерь канцлера Ролена. Недавно, всего несколько лет назад, живописцы и мысли не допустили бы изобразить Деву Марию в виде настоящей живой девушки—не иначе, как только символически. И вот в 1465 г. Филиппо Липпи пишет Богоматерь, чем инициирует радикальный пересмотр художественных канонов. Он пишет портрет молодой красивой женщины с младенцем на руках, а фоном его делает реальную среду, что несомненно навеяно пейзажем известного шедевра Ван Эйка. Богоматерь Филиппо Липпи уже не отчужденный символ, а просто красавица с ребенком. Но об этой картине надо знать еще кое-что. Натурщица, с которой Филиппо Липпи писал Деву Марию, была его любовницей, и вся Флоренция знала, что это была его любовница. Никто не осмелился бы сделать такое прежде, всего несколько лет тому назад. Природа мертвила благодать.

Во Франции примерно в 1450 г. Жан Фуке (ок. 1416–1480) писал Богоматерь с любовницы короля, Аньез Сорель. Всякий приближенный ко двору и видевший эту картину, знал, что это был портрет очередной королевской любовницы. Фуке изобразил ее с одной раскрытой грудью. Раньше это была Дева, кормящая Младенца Иисуса, теперь, когда на картине очередная любовница короля с одной обнаженной грудью. И благодать умирает.

Укажем на главное: пагубно придавать земному началу автономный статус. Уяснив существо автономной действительности, осознаешь, что высшее поглощается низшим. Напомню, что мы говорим об этих горизонтах бытия как о нижнем и верхнем ярусах.

 

Леонардо да Винчи и Рафаэль

Пришла очередь рассмотреть личность Леонардо да Винчи. Он привнес в исторический поток новую волну и был похож на “нового” человека больше, чем кто-либо другой до него. Важно обратить внимание на годы его жизни (1452–1519), ибо они частично перекрываются началом эпохи Реформации. Помимо прочего Леонардо имеет отношение, причем в немалой степени, и к существенному перелому в сфере философствования. Старейшина Флоренции Козимо Медичи, умерший в 1464 г., одним из первых мужей уяснил особую значительность платонизма. Если Аквинат представлял аристотелеву традицию философствования, то Козимо выступил на стороне неоплатонизма. Лоренцо Великолепного (1449–92) наставлял великий неоплатоник Фичино (1433–99). Так что ко времени Леонардо да Винчи во Флоренции уже господствовал неоплатонизм. Он стал доминировать здесь по весьма простой причине: искали чем заполнить верхний ярус. Неоплатонизм был внедрен в попытке восстановить в прежнем положении отвлеченные понятия и идеалы, то есть универсалии:

 

Б Л А Г О Д А Т Ь—О Б Щ Е Е

ПРИРОДА    ЕДИНИЧНОЕ

 

Универсалии суть универсальные основы, иначе говоря, то общее, что придает осмысленность и единство единичному. Единичное—это конкретные предметы, явления, ситуации и отношения, иначе говоря, единичности во всем их многообразии.

Роспись, иллюстрирующая данное положение, названа Рафаэлем (1483–1520) Афинская школа. На одной из стен в Станца делла Сеньятура (Ватикан) имеется фреска, символизирующая Римско-Католическую церковь. На противоположной стене Рафаэль исполнил фреску Афинская школа, образ классической (языческой) школы философии. Рафаэлева Афинская школа изображает разные духовные ориентации и направления философствования Аристотеля и Платона. В центре росписи расположены две фигуры: Аристотель с рукой, простертой над землей, и Платон с рукой, указующей на небо, причем первый мыслитель отводит к познанию единичностей,  второй—к постижению универсалий.

Проблематику соотношения общего и единичного поясняют следующие вопросы. Если бал правит несходство, где пребывает единство? Если единичности разбрелись на воле, как их собрать в стадо? Леонардо пытался разрешить эту проблему. Он был художник-неоплатоник и, по мнению многих, в чем автор согласен с ними, первый математик в современном смысле слова. Он понял: автономный, отъединенный, относительно самостоятельный интеллект человека неизбежно ведет его к математике (количественно измеряемому), но математика имеет дело только с единичностями, а не с универсалиями. Стало быть, человеку при этом никогда не продвинуться далее механики. Осознав необходимость в универсалиях, Леонардо понял, что автономный интеллект ведет в тупик. Вот почему он пытался изобразить душу. Душа здесь не имеет никакого отношения к христианской душе; душа в понимании Леонардо—это универсалия, например, душа океана или дерева.

 

ДУША—ЕДИНСТВО

МАТЕМАТИКА—ЕДИНИЧНОСТИ—МЕХАНИКА

 

Одна из причин, почему Леонардо никогда не писал много, состояла просто в том, что он пытался воспроизвести на холсте эту универсалию. Сделать это ему так и не удалось.

Современный писатель, Джованни Джентиле, один из плеяды крупнейших итальянских философов, накануне смерти писал, что Леонардо умер в отчаянии, поскольку не терял надежды на рационалистическое единство между общим и единичным.1 Чтобы избавиться от депрессии, Леонардо должен был стать другим человеком. Ему надлежало отказаться от надежды отыскать рационалистически понимаемое единство сфер, расположенных над и под линией размежевания. Но Леонардо не был наш современник, вот почему он не терял надежды выстроить систему всеохватного знания. Иначе говоря, он не хотел оставлять надежды просвещенных людей прошлого, для которых было характерно настаивать на всеохватном знании.

1—Leonardo da Vinci (New York: Reynal & Company, 1963), pp. 163–174, “Leonardo’s Thought.”

 

 

 

ГЛАВА

Вторая

 

Единство природы и благодати

В этом отношении важно отметить историческую связь Возрождения и Реформации. Кальвин родился в 1509 г. Наставления в христианской вере были написаны им в 1536 г. В год смерти Леонардо (1519) Лютер (1483–1546) вел знаменитую полемику с д-ром Экком. Престарелый Леонардо был приглашен во Францию Франциском I, тем самым королем, которому Кальвин посвятил свои Наставления. Выходит, что временные рамки Возрождения и Реформации частично перекрываются.

В эпоху Реформации нашли разрешение проблемы единства, о которой мы говорили выше, причем абсолютно противоположное ренессансному. В нем исключались представления аристотелизма и неоплатонизма. Чем же ответила Реформация? Реформация отвергла старый и новый, нарождающийся в недрах Римско-Католической церкви, гуманизм, а также концепцию неполного грехопадения, имевшую своим результатом относительную самостоятельность, автономию человеческого интеллекта и рождение естественного богословия, которым можно было заниматься независимо от Писаний. В соответствии с Библией Реформация придерживалась картины полного грехопадения. Человек, был сотворен Богом как целостность, но теперь стал человеком падшим, заодно с интеллектом и волей. Абсолютно автономным (отъединенным) мог быть только Бог.

Это истина касалась двух проблемных полей. Во-первых, круг вопросов, связанных с последним основанием. Реформация изгнала отсюда все отъединенное, поскольку для нее истина в последней инстанции и достаточное знание заключались только в Библии. Принцип “только Писание” противопоставлялся принципу “Писание + нечто паралелльное”. В роли параллельного выступали авторитет церкви и естественное богословие. Во-вторых, круг вопросов, имеющих отношение к спасению. Ни о какой автономии не могло быть речи и здесь. С точки зрения Римско-Католической церкви дело спасения распадалось на две части: если Христос умер, чтобы спасти человека, то человеку надо быть достойным подвига Христова. Так вплетался гуманистический элемент. Религиозные реформаторы заявляли, что в деле спасения человек не способен ни на что; его самостоятельные, то есть гуманистически-религиозные, или нравственные усилия бесполезны. Спастись можно только на основании дела, законченного Христом, когда Он принял смерть в историческом, пространственно-временном контексте, и единственным способом: воздев к небу пустые руки веры и по милости Божьей приняв Божий дар спасения, только верой.

В этой связи христианам следует заметить, что базисным основоположением Реформации был принцип “только Писания”, а не “прозрение Божье только во Христе”. Бесспорно, не относиться к Писаниям как мужи Реформации, значит утратить содержание понятия Христос, а именно это лежит в основе современного перелома в богословии. Современное богословие употребляет это слово без определенного, осмысленного содержания, ибо Христос изгнан из Писаний. Целая плеяда деятелей Реформации держалась учения Христова, увязывая прозрение Божье во Христе с прозрением библейским.

В Писаниях содержится ключ к познанию двоякого рода, с одной стороны, познанию Бога, с другой, познанию людей и природы. Великие вероисповедания эпохи Реформации делают упор на том, что Бог в Писаниях открыл человеку Свои атрибуты и что это прозрение много значит для Бога и человека. Не было бы никакой Реформации и культуры Реформации, если бы человек не осмыслил сказанного Богом в Писаниях, ибо это было абсолютной истиной о Нем, которую Он Сам и открыл человеку.

Напомним принцип, важный в современном социальном взаимодействии и языкознании: Библия дает не всестороннее ведение, а то, что автор называет “истинной истиной”. Библия содержит истинную истину о Боге, высокую правду о человеке, и нечто истинное о природе. Стало быть, в Писаниях мы обретаем знание истинное и всеохватное, хотя и неполное.

 

Реформация и человек

Таким образом, мы узнаем о человеке нечто удивительное. Среди прочего мы узнаем о его происхождении и о том, кто он есть,—он сотворен по образу Бога. Удивительно не только то, что человек может “возродиться” по вере Христовой; удивительно то, что Бог сотворил его по Своему образу. Человеческое достоинство определяется тем, каким он был вначале, перед грехопадением, каким он был при творении.

Несколько лет тому назад, читая лекции в Санта Барбаре, я познакомился с одним парнем, наркоманом. У него была приятная внешность, нежный овал лица, длинные и вьющиеся волосы, на нем были голубые джинсы и сандалии на босу ногу. Он приходил послушать меня, и сказал, “Для меня все это дичь; ничего подобного я раньше не слыхивал”. На следующий день его привели снова, и я приветствовал его. Он заглянул мне в глаза и сказал, “Сэр, как прекрасно ваше приветствие! Но почему Вы так обращаетесь ко мне?” Я ответил: “Потому, что я знаю кто Вы такой—Вы сотворены по образу Бога”. Затем между нами состоялась потрясающая беседа. Не зная подлинного происхождения человека, не зная, кто он есть на самом деле, с ним невозможно общаться как с человеческим существом, нельзя вступить в большой диалог на уровне подлинной гуманности. Бог открывает человеку, каков он, человек. Бог открывает, что сотворил человека по Своему образу. Так что человек удивителен.

Но Бог сообщает о человеке еще кое-что. Он сообщает о его грехопадении. Это привносит в круг нашего знания новый элемент, без чего понять человека невозможно. Почему он так удивителен и вместе с тем так испорчен? Кто есть человек? Кто есть я? Как может человек творить дела, свидетельствующие о его уникальности, и быть при этом таким отвратительным? Отчего это так?

Библия говорит, что ты удивителен, ибо ты сотворен по образу Бога, но ты испорчен, поскольку в конкретном историческом месте и времени человек совершил грех. Деятели Реформации знали, что человек был разделен с Богом, так как восстал на Него. Вместе с тем религиозные реформаторы и люди, не отступавшие от Реформации и созидавшие культуру Северной Европы, знали, что человек не есть ничто, несмотря на то, что он нравственно виновен перед Богом, ибо Сущий имя Его. Наш современник склонен мнить себя ничтожеством. Совершенно иначе относились к себе деятели Реформации, ибо они знали, что Бог сотворил их по Своему образу. Даже если эти люди, грешные и, не знакомые с негуманистическим толкованием Христа и заместительной смерти Его, разделенные с Богом, шествовали в преисподнюю, все равно это не значило, что они ничтожество.

Когда Слово Божье слушали, Реформация приносила поразительные плоды. Это касалось отдельных людей, будущих последователей Христа, и культуры в целом.

То, что сообщает Реформация, стало быть, есть то, что Бог в Писаниях сказал о “высшем” и “низшем”. В истинном прозрении Он говорил о природном: мироздании и человеке. Стало быть, деятели Реформации имели всеохватное знание. Ренессансной проблемы природы и благодати у них просто не было! Они были по-настоящему едины, и не потому, что были разумны, а потому, что их единство базировалось на том, что Бог открыл им в обеих сферах. Не в пример гуманизму, Реформация не оставила автономному никакого места.

Это не значило, что искусство и наука попадали в загон. Совсем наоборот; теперь в рамках явленного порядка доступной оказалась подлинная свобода. И хотя искусство и наука раскрепостились, они теперь вовсе не автономны, ведь художник и ученый действуют, исходя из библейского прозрения. Далее мы увидим, что всякий раз, когда искусство и наука добивались автономии, в силу вступал закон, по которому природа “поглощала” благодать. Вскоре за этим начинали терять смысл искусство и наука.

Реформация принесла некоторые потрясающие плоды и обеспечила появление культуры, которую многие из нас любят, несмотря на то, что современное поколение теперь относит ее на помойку. Реформация ставит перед нами проблему Адама, который, говоря языком мыслеформ века сего, был человек незапрограммированный, ибо не выступал в роли “перфокарты большой ЭВМ”. Характерное свойство человека ХХ–го века состоит в том, что он не может представить себе Адама именно таким, ибо сам насквозь пропитан идеей детерминизма. Однако библейская точка зрения предельно ясна: толковать поведение человека как всецело детерминированное и обусловленное нельзя. На основании этого положения возникло представление о человеческом достоинстве. Люди сегодня стараются полагаться на человеческое достоинство, но не знают как, ибо утратили истину о том, что человек сотворен по образу Бога. Адам был человек незапрограммированный, значительный в знаменательной истории, и ему удалось переменить ход истории. 

Итак, человек с точки зрения Реформации, есть личность. Но человек есть также бунтовщик, повстанец, революционер; он бунтует, и если это игра, то игра жестокая. Он вовсе не робот, и восстает не понарошку, поэтому в нравственном отношении он подлинно виновен. В связи с этим религиозные реформаторы взяли в толк еще кое-что. Они приняли подвиг Христов как учит Библия. Они уяснили, что крестная смерть Христова явилась заместительной и искупительной жертвой для избавления людей от их подлинной вины. Надо иметь в виду, что как только библейское понятие действительной нравственной вины человека начинают портить психологией, генетикой, богословием или чем-то еще, наше понятие о крестном подвиге Иисуса уже нельзя назвать библейским. Христос умер вместо человека, понесшего на себе подлинную нравственную вину, поскольку человек совершил действительный и подлинный выбор.

 

Еще о человеке

Рассмотрим о человеке еще кое-что. Для начала заметим, что в библейской системе все восходит к Богу. Я люблю библейскую систему именно как систему. Хотя коннотации слова система могут прийтись кому-то не по душе, да и звучит это слово довольно сухо, нельзя считать, что библейское учение не представляет собой системы. Все восходит к своему источнику, и христианская система исполнена неповторимой красы и законченности, ибо все подчиняется Вершине ее. Все начинается с существа Бога, ибо Сущий—имя Божие. Он есть начало и завершение всего, и все идущее от Него непротиворечиво. Библия говорит, что Бог есть Бог живый, и многое сообщает о Нем; но самое значительное из того, что говорит Библия человеку ХХ–го века, может быть, заключается в том, что Бог есть личность, и что Бог бесконечен. Такова природа Бога, поскольку Сущий—имя Божие. Далее, библейская система уникальна, поскольку это единственная религия, у которой есть такой Бог. Восточный пантеон представлен богами—и они бесконечны по определению, в том смысле, что включают все—как зло, так и добро—вместе с тем эти боги не суть личности. Боги западного пантеона представляли собой лики, но это были лики весьма ограниченные, замкнутые. Такими ограниченными ликами были все тевтонские, римские и греческие боги. Христианский Бог, Бог Библии есть беспредельная божественная личность.

Эта беспредельная божественная личность, библейский Бог, является еще и Творцом сущего. Бог сотворил все, и Он сотворил все из ничего. Стало быть, все—конечно, все—сотворено. Этот же беспредельный Творец—единственный. Это положение можно представить следующим образом:

 

БЕСПРЕДЕЛЬНАЯ БОЖЕСТВЕННАЯ ЛИЧНОСТЬ

 

 

 

 

 

пропасть

 

 

 

 

 

 

 

Человек

Фауна

Флора

Механизм

 

 

Он сотворил человека, животных, растения и механизм. Если говорить о божественной беспредельности, то человек отделен от Бога той же пропастью, что и механизм. Но, как утверждает Библия, в отношении человеческого лика, личности все обстоит иначе. Пропасть пролегает в другом месте:

 

БЕСПРЕДЕЛЬНАЯ БОЖЕСТВЕННАЯ ЛИЧНОСТЬ

 

 

 

 

 

                   Человек

 

пропасть

 

пропасть

 

 

              Человек

 

 

Фауна

Флора

Механизм

 

 

 

 

Фауна

Флора

Механизм

 

 

 

Итак, сотворенный по образу Бога человек был сотворен, чтобы вступить с Ним в личные отношения. Родство человека “наверху”, а не “внизу”. В аспекте смыслового социального взаимодействия в ХХ–м веке это становится решающим отличием. Наш современник видит свое родство с царством животных и миром техники. Библия такое представление о человеке отрицает. Со стороны личности человек родствен Богу. Человек не бесконечен, ибо конечен; тем не менее, он подлинная личность; он сотворен по образу божественной личности, ибо Сущий—имя Божие.

 

Реформация, Возрождение и нравственность

Отличия философской мысли Возрождения, с одной стороны, и Реформации, с другой, не могли не иметь существенных практических последствий. В пользу данного положения имеется широкий круг доказательств. Например, эпоха Возрождения освободила женщину. То же можно сказать и в об эпохе Реформация, но с одной большой разницей. Работа Якоба Буркхардта Культура Италии в эпоху Возрождения, изданная в Базеле в 1860 г., по-прежнему остается настольной книгой по этим вопросам. Он указывает, что итальянские женщины эпохи Возрождения были свободны, но главным образом в смысле всеобщей безнравственности. Обоснованию этого тезиса в своей книге Буркхардт (1818–97) уделяет много места.

Отчего же это так? Причина в актуальном для того времени разрешении проблемы природы и благодати. То или иное решение в этом смысле никогда не остается чисто теоретическим, ибо каковы мысли в душе человека, таков и он:

 

ЛИРИЧЕСКИЕ ПОЭТЫ—“ДУХОВНАЯ ЛЮБОВЬ”—ИДЕАЛЬНАЯ ЛЮБОВЬ

РОМАНИСТЫ И КОМИЧЕСКИЕ ПОЭТЫ—ЧУВСТВЕННАЯ ЛЮБОВЬ

 

На верхнем ярусе помещены лирические поэты, которые учили “духовной”, возвышенной, идеальной любви. На нижнем располагаются писатели-романисты и комические поэты, наставники в любви низменной, плотской, чувственной. Известно, что тогда имелось море порнографических книг. Но дело на этом не кончилось, двойной стандарт ренессансной культуры, здесь книжного мира, стал отличать и самый образ жизни человека той эпохи. Автономный, отъединенный человек раздвоился. Возьмем, к примеру, Данте. Беатриче он полюбил с первого взгляда, и любил ее всю жизнь. Потом он женился на другой женщине, но уделом этой было готовить обед и ухаживать за его детьми. 

Линия размежевания природы—благодати в эпоху Возрождения явным образом продолжилась и прошла по всему строю земной и духовной жизни, причем автономный нижний ярус, конечно же, поглотил верхний.

 

Человек как целостность

Библейская точка зрения как в период Реформации, так и ныне, совершенно иная. Платонический идеал отвергнут. Ведь душа не важнее тела. Бог сотворил человека живым, составляющим целостность, потому-то и важен, значителен, осмыслен не просто человек, но человек целостный. Учение о телесном воскрешении со временем не стареет. В нем говорится, что Бог сотворил человека целостным, Бог возлюбил всего человека, и важен для Него человек целостный. Выходит, библейское учение противостоит платоническому, которое превращает душу (“высшее”) в нечто весьма значительное, а телу (“низшему”) отводит место ничтожное. Библейский взгляд противостоит и позиции гуманизма, согласно которому важнейшее значение имеют тело и автономный, человеческий интеллект, а благодать становится весьма несущественной и все универсалии, все абсолюты пропадают.

Согласно библейскому учению, которого держались в эпоху Реформации, ни платонические, ни гуманистические представления не отвечают требованиям. Во-первых, Бог сотворил целостного человека и Ему небезразличен человек как целостность. Во-вторых, историческое, пространственно-временное грехопадение человека нанесло ему поражение в аспекте его целостности. В-третьих, на основании крестного подвига Христа–Спасителя и знания, получаемого из библейского прозрения, речь идет об искуплении, которое предназначено для человека целостного. В грядущем воскреснет человек целостный и наступит совершенное искупление. Однако уже в настоящей жизни, о чем говорит Павел в Рим. 6, должна соблюдаться субстанциональная форма искупления целостного человека. Такое искупление в этой жизни, пусть и несовершенное, должно соблюдаться ради пролитой крови Христа и силой Святого Духа через веру. В этом проявляется господство Христа над целостным человеком. Вот что поняли религиозные реформаторы и вот чему учит Библия. В голландском христианстве больше, чем, например, в англоязычном, заострялось внимание на том, что в господстве над человеком целостным проявлялось господство Христа над культурой вообще.

Итак, за всем этим кроется то обстоятельство, что Христос есть Господь обеих сфер бытия в равной мере:

 

БЛАГОДАТЬ

ПРИРОДА

 

Нет ничего самостоятельного—нет ничего самодостаточного, независимого от господства Иисуса Христа и авторитета Писаний. Бог сотворил человека как целостность и Ему небезразличен человек именно целостный, а в итоге—единство.

Таким образом, когда в период Возрождения появился “новый” человек, Реформация дала решение ренессансной гуманистической дилеммы. Вместе с тем известный дуализм ренессансного человека породил современные формы гуманизма, а вместе с тем и все скорби “нового” человека.

 

 

 

ГЛАВА

Третья

 

 

Истоки нового естествознания

В ситуации, которую мы наметили выше в общих чертах, наука играла весьма значительную роль. Теперь важно уяснить, что у истоков нового естествознания—науки Нового времени—стояли люди, не просто жившие в христианском окружении, но имевшие христианское мировоззрение. Например, никто иной как Дж. Роберт Оппенгеймер (1904–67), отчетливо уяснил это, хотя христианином не был. Он заметил, что христианское мировоззрение не могло не породить нового естествознания.1 Алфред Норт Уайтхед (1861–1947) утверждал то же самое. Христианское вероучение с необходимостью стояло у истоков новой науки и только потому, что порождало духовную среду, в которой человек естественным образом настраивался исследовать законы мироздания.

1—“On Science and Culture,” Encounter, October 1962.

Основной вопрос философии в понимании Ж.П.Сартра (1909–80), таков: “Почему вероятнее всего существует нечто, чем ничто?” И все же, как бы человек ни отвечал на этот вопрос, ему приходится иметь дело и с фактом, и с проблемой того, что нечто существует. Христианское вероучение объясняет почему это нечто объективно существует. В противоположность восточному созерцанию иудео-христианская мысль утверждает, что Бог сотворил реальный мир во вне Себя. Говоря “во вне Себя”, автор не имеет в виду бытие в пространственном аспекте; он имеет в виду, что мир не является эманацией, распространением божественного первоначала. Природа—не игра воображения Бога. Природа есть сущее, у нее есть качество объективной реальности, о нем можно мыслить, его можно исследовать. По христианскому вероучению объективная реальность, причина и следствие, несомненно существуют, и этот достоверный факт является прочной основой для дальнейших построений. Итак, объект, история и причинно-следственные связи несомненно существуют.

Далее, многие из ранних ученых разделяли мировоззренческую позицию Фрэнсиса Бэкона (1561–1626), который писал в своей книге Новый Органон, или Истинные указания для истолкования природы: “С грехопадением человек лишился одновременно и невинности, и господства над природой. Однако обе утраты еще в этой жизни частично восстановимы; утрата невинности посредством религии и веры, утрата господства посредством искусства и науки”. Стало быть, чистую науку (и чистое искусство) следовало почитать религиозной, в хорошем смысле слова, деятельностью. Заметьте, что Фрэнсис Бэкон не выделял естествознания в качестве самостоятельной институции, ибо проблему грехопадения наука трактовала в контексте библейского прозрения. Вместе с тем в рамках такой “формы” наука и искусство были свободны, представляя собой самостоятельную духовную ценность для людей и Бога.

Ранние ученые стояли на мировоззренческих позициях христианства и верили, что существует Бог, доступный разумному постижению, и сотворивший мироздание, доступное разумному постижению; так что человек разумный мог познавать законы мироздания. Как и Фрэнсис Бэкон, Коперник (1475–1543), Галилей (1564–1642), Кеплер (1571–1630), Фарадей (1791–1867) и Максвелл (1831–79) наблюдая природу, занимались этим трудом как ученые, в рамках христианского мировоззрения.

С его, христианства, важнейших основоположений, которые мы принимаем за само собой разумеющиеся, началось развитие нового естествознания. А вот захотели бы или смогли ученые наших дней, действующие без христианских презумпций и обоснований, даже приступить к новой науке? Это по-настоящему серьезный вопрос. Чтобы исследовать природу, надлежало избавиться от византийского менталитета и вернуться к истинным библейским основам, и здесь Возрождение сыграло свою роль; однако только библейский менталитет породил новое естествознание.

Ранняя наука, по сути естествознание, изучала природу, однако, никакого материализма в ней не было; и, даже придерживаясь доктрины регулярности мироздания, она исключала Бога и человека из мира, представляемого в виде механической конструкции. Ранние естествоиспытатели нового времени полагали, во-первых, что через Библию Бог даровал людям знание и о Себе, и о мироздании и об истории; и, во-вторых, что Бог и человек, не являясь частями мироздания как механизма, несомненно, могли влиять на функционирование этого устройства, где действовали законы причинно-следственных связей. Причина и следствие действовали, но действовали они в открытой системе. Бог запускал причинно-следственные цепи, однако, люди не находились в полной зависимости от этого механизма. Так что об автономии нижнего яруса не могло быть и речи.

Так развивалось естествознание: оно исследовало мироздание, или натуру, не превращаясь при этом в науку натуралистического толка.

 

Кант и Руссо

После эпохи Возрождения—Реформации следующая критическая фаза наступила уже во времена Руссо (1712–78) и Канта (1724–1804), хотя в промежуточном периоде, безусловно, имелось немало выдающихся личностей, и при желании можно было бы найти достаточно оснований остановиться на них.

Ко времени Канта и Руссо существо автономизации сфер бытия становится самоочевидным. Проблема природы и благодати теперь формулируется иначе. Перемена терминологии как таковая неплохо иллюстрирует эволюцию проблемы. Прежде, до XVIII–го века, говорили о природе и благодати, после этого понятие “благодать” исключалось, ибо не пришлось ко двору. К этому времени окреп и отстоял свои позиции философский рационализм, так что сферы, где бы нашлось место концепции прозрения, не оставалось. Соответственно и прежняя проблема теперь излагается не в терминах “природа и благодать”, но “природа и свобода”:

 

СВОБОДА

ПРИРОДА

 

В этой титанической перемене отразилась ситуация секуляризованного интеллекта. Природа полностью пожрала благодать, и ее место на верхнем ярусе было отдано понятию “свобода”.

“Критической” системе Канта не удалось найти какого-либо метода, способного связать феноменальный мир природы с ноуменальным миром универсалий. Линия размежевания верхнего и нижнего яруса становится теперь весьма плотной—со временем ей быть еще более непроницаемой.

Природа в эту критическую фазу предстает несомненно такой самостоятельной, что на первый план выступает детерминизм. Прежде детерминизм был почти целиком и полностью ограничен областью физики, или механистической частью мироздания. Отныне постепенно детерминизм стали использовать в той или иной форме и в отношении самих людей.

Хотя детерминизм господствовал на нижнем ярусе, человек по-прежнему притязал на свободу. При этом человеческую свободу тоже почитали автономной. Теперь на приведенной выше схеме самодостаточны и природа, и свобода. Свобода человека понимается не просто как избавление от нужды в искуплении, но как полная раскрепощенность от всего.

Руссо доводит борьбу за свободу человека до крайних пределов. Он и его последователи в своих писаниях и искусстве призывают порвать с культурой в той мере, в какой она ограничивает человеческую свободу. Так рождается богемский идеал свободы. Мыслители, созерцая давление человеческого нижнего яруса, полагают его механической конструкцией. Материалистическая наука, обретая авторитет, превращается во врага. Свобода гибнет. Люди, которых пока нельзя назвать людьми нового времени (вот почему они не хотят мириться с тем, что они только роботы), начинают ненавидеть науку. Они притязают на свободу, пусть и абсурдную, в конце концов автономная свобода и автономный механизм противополагаются друг другу.

Что значит автономная свобода? Это значит свобода, в которой центром мироздания является индивидуум. Автономная свобода есть свобода безудержная. Отсюда, остро воспринимая влияние автономного механизма, который угнетает человека, Руссо и Со начинают браниться и проклинать науку, которая, якобы, угрожает их человеческой свободе. Они отстаивают свободу автономную, ничем не обузданную. У этой свободы нет границ. Она не соответствует миру, основанному на разуме. Она только надеется и пытается внушить, что индивидуум, человек смертный, раскрепостится, а из оставшегося получится индивидуальное самовыражение.

Чтобы осмыслить значение этой критической фазы формирования “нового” человека, вспомним, что с эпохи эллинизма до нашего времени все философские школы Запада отличали три важнейшие особенности.

Во-первых, все они исповедовали рационализм. Это значит, что человек, найдя опору в себе, и только в себе, собирал сведения о единичностях и, обобщая, выводил из них универсалии. Это верно отражено в понятии рационалистический, и именно в этом смысле автор употребляет его в этой книге.

Во-вторых, все они верили в рациональное. Это слово не имеет отношения к понятию рационализм, так что понятия рациональное и рационализм путать не надо. Действовали согласно с тем, что страстное желание человека добиться валидности разумного хорошо аргументировалось. Мыслили на языке антитезы. Если некоторое утверждение было истиной, противоположное ему истиной быть не могло. Что до моральных представлений, то если нечто было правильным, противоположное ему было неправильным. То же можно проследить, анализируя человеческое мышление в историческом разрезе. Мнение позднего Хайдеггера (1889–1976) о том, что досократики (до Аристотеля) мыслили иначе, исторически не обосновано. Дело в том, что человеческое мышление строится только на основании антитезы. Антитетическое мышление не есть изобретение Аристотеля, поскольку последним основанием такого образа мышления является реальность: Бог действительно существует, антитезой чему является утверждение, что Бог не существует, реально существует также Его творение, антитезой чему является утверждение, что творение не существует—тем не менее оно существует, чтобы люди, сотворенные Богом, жили, наблюдали и размышляли об этой реальности. Связывать имя Аристотеля со способностью мыслить оппозициями было бы заблуждением.

Что касается антитетического и рационального образа мышления, его можно попытаться опровергнуть только одним способом: на базе антитезы и разума. Этот факт хорошо отрезвляет. Между прочим, когда утверждают, что мыслить на основании антитезы неправильно, чтобы отвергнуть антитезу исходят на самом деле из понятия... антитезы. Другого способа мышления просто не существует, поскольку Бог сотворил человека мыслящим только так. Вот почему основанием классической логики является следующий закон: А есть А и не есть не–А. Осознав существо данной антитетической методологии и что кроется за ее отрицанием, можно добиться важного прорыва в постижении философской мысли нашего времени.

В-третьих, все они не теряли надежды создать всеохватную систему знания. Во времена Канта, например, люди держались этой надежды упорно, несмотря на активное противление. Им казалось, что посредством рационализма и рассудка им удастся найти окончательное решение—то решение, которое обнимет бытие и мышление в целом. За некоторым исключением это страстное желание было характерным для всех школ философствования докантовской эпохи, то же верно и в отношении эпохи самого Канта.

 

Современная новая наука

Прежде, чем перейти к Гегелю, с которого начинается следующая важная фаза формирования “нового” человека, мне хочется обозреть вкратце радикальный поворот в естествознании, происходивший параллельно описанному ранее повороту в философии. Для этого надо подвести некоторые итоги.

Ранние ученые верили в однородность естественных процессов. Но при этом они не верили в однородность естественных процессов в закрытой системе. Это небольшое дополнение меняет суть дела самым радикальным образом. Теперь очень важно провести водораздел между естествознанием и наукой, возникшей на основании материализма (натурфилософии). Именно по этому критерию то, что автор называет “новой наукой” и “современной новой наукой”, разводятся в стороны. Важно отметить, что это различение, не умаляя роли чистой науки, указывает на то, что ориентация на однородность естественных процессов в закрытой системе стала в научной агрегации господствующим методом философствования.

На основании исходной предпосылки об однородности естественных процессов, происходящих в закрытой системе, отныне в механизм включают не только область физики; теперь механистически трактуют абсолютно все. Ранее мыслители отвергли бы такое на корню. Леонардо да Винчи постиг тенденции развития философской мысли Возрождения. Мы уже отмечали, что он понял, что рационалистически, математически, можно выйти только на единичности, и остаться в плоскости механики. Осознав это, он пытался, несмотря на трудности, постичь всеобщее. Но к тому времени, до которого мы дошли по ходу нашего анализа, самостоятельный нижний ярус уже поглотил верхний. Современные новые ученые настойчиво утверждают тотальное единство нижнего и верхнего яруса, но в итоге верхний ярус у них исчезает. Там нет больше ни Бога, ни свободы—все поглощено механизмом. Стало быть, перенос акцента с однородности естественных процессов вообще на однородность естественных процессов в закрытой системе привел к радикальным преобразованиям в естествознании. Этот колоссальный поворот не был связан с открытием новых истин, он произошел только потому, что в исходных предпосылках новых ученых произошел существенный поворот—отныне их философствование стало ориентироваться на материализм.

Если говорить о людях, сменивших ориентацию, то особое внимание следует обратить—затем мы перейдем к современности—на следующее обстоятельство: эти люди по-прежнему настойчиво стремятся создать всеохватную систему знания. Их идеал—это все тот же классический идеал единства. Но каковы плоды их стремления достичь единого знания? Теперь их материализм обнимает не только физику; отныне механизм поглощает психологию и социологию. Говорят, что должно быть единство и никакой дихотомии. Однако единства на основании материализма можно достичь, только исключив свободу.

Итак, мы оказались во власти безбрежного детерминизма. Свободы нет! Вот какое открытие совершают, когда ищут единство на основании однородности естественных процессов в закрытой системе. Свобода канула в небытие. Более того, нет больше и любви; нет больше и смысла (дело идет о стародавней жажде человека в осмысленном бытии). Иными словами, на деле произошло следующее—линию размежевания нижнего и верхнего ярусов передвинули и подняли над всем—и тогда все, что было верхним ярусом, обратилось в запустение.

 


БОГ

ЛЮБОВЬ

НРАВСТВЕННОСТЬ

СВОБОДА

СМЫСЛ

ЧЕЛОВЕК

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------

ПРИРОДА—ФИЗИКА, СОЦИОЛОГИЯ И ПСИХОЛОГИЯ—ДЕТЕРМИНИЗМ

 

 

Сделавшись самостоятельной, природа пожрала благодать и свободу. Автономный нижний ярус всегда поглощает верхний. Мораль отсюда такова: всякий раз, когда устанавливается такой дуализм и нижний ярус получает автономию, высшее поглощается низшим. Такое повторяется раз за разом последние несколько сотен лет. Прилагая усилия к неестественному размежеванию обоих ярусов и добиваясь автономизации только одного из них, вскоре находят, что самодостаточным становится и другой.

 

Современная новая нравственность

Вышеописанное, конечно, не могло не отразиться в сфере нравственности. Все порнографические авторы ХХ–го века ведут родословную от маркиза де Сада (1740–1814). В ХХ–ом веке он почитается весьма важной персоной, хотя это по сути дела обыкновенный грязный писака. За поколение до нашего человек, уличенный в чтении одной из его книг, весьма возможно, имел бы неприятности с законом. А сегодня имя маркиза де Сада гремит в театре, философии и литературе. Все авторы нигилистической литературы “черного юмора”, писатели-бунтари, пишут с оглядкой на маркиза де Сада. Почему так? Не потому только, что был он грязный писака, и даже не потому, что учит эротическому методу как средству пропаганды философских идей, но и потому в основном, что стоял на позициях химического (генетического) детерминизма. Человек становится частью механизма, маркиз де Сад держит нос по ветру. Уловив тенденции развития современного философствования, он приходит к следующему выводу: человек есть химический (генетический) механизм, значит все естественное—не безобразно. Если жизнь—это лишь способ существования белковых тел, если все заключено только в этом, тогда по правде говоря с нравственностью не стоит считаться. Нравственность превращается в пустое слово для социологического антуража. Нравственность становится средством манипулирования обществом в рамках механизма. Слово нравственность к этому времени становится обыкновенным семантическим эвфемизмом для обозначения безнравственного. Что естественно—то не безобразно.

Это ведет ко второму шагу—мужчина сильнее женщины. Он таков по природе. Стало быть, самец имеет право делать с самкой все, что хочет. Деяние, за которое маркиза бросали в тюрьму роялисты и республиканцы, было в том, что, пригласив блудницу, он истязал ее для удовлетворения своего полового чувства,—он поступал так согласно велению природы. Слово садизм произошло отсюда. А между тем, не забудем, что это философский лексикон. Садизм есть не только наслаждение чужими страданиями. Речь идет о естественном и потому не безобразном, и все, что повелевает природа,  совершенно справедливо.

Последователи Фрэнсиса Крика (1916–?), с детерминизмом генетическим, и Зигмунда Фрейда (1856–1939), с детерминизмом психологическим, только вторят тому, что до них “возвестил” маркиз де Сад: люди—это часть механизма. И когда это принимают за истину, формула маркиза де Сада действует неотвратимо—что естественно, то не безобразно. Мы сами видим, как цивилизация использует следующий механизм: когда о людях достаточно долго говорят как о роботах, это вскоре проявляется в их поведении. Этим отличается цивилизация в целом. Это мы видим и в театре жестокости, и в разгуле насилия на улицах, и в смерти человека в искусстве и жизни. Все подобное, и многое другое, проистекает естественным образом из того исторического и философского потока, который мы теперь исследуем.

И в чем беда? Природа, сделавшись самостоятельной, вскоре поглощает Бога, благодать, свободу и в конечном счете самого человека. Ухватитесь за свободу, в отчаянии обратившись к самому слову свобода, как делали то Руссо и его адепты, и она обернется несвободой.

 

Гегель

И вот другая, после Канта, значительная фигура—Гегель. Мы уже отметили выше, что для классической философии и философствования были характерны три важнейшие черты—рационализм, рациональность и надежда познать бытие и мышление до последнего основания. Такие цели ставило философствование до Гегеля (1770–1831). Некто проводил всеобъемлющий круг, якобы обнимавший бытие и мышление в целом. Другой отвергал это решение и предлагал свое. Третий утверждал: “Ничего подобного; нужно вот так”. За этим объявлялся еще один: “Нет!”. И так далее до бесконечности. Едва ли изучение истории такой философии может обрадовать!

Но вот, в эпоху Канта, все мыслимые ресурсы рационализма иссякли. В период от начала усвоения обществом рационалистических исходных предпосылок вплоть до Канта напряжение между верхним и нижним ярусами нарастало и достигло такой силы, что размежевание было не за горами. Кант и Гегель указали путь дальнейшего формирования “нового” человека.

Что же такого артикулировал Гегель? Он заявил, что попытки найти выход на основании антитезы делали тысячелетиями: в итоге—ничего. Гуманистическое философствование пыталось держаться рационализма, интеллекта и полного всеохватного знания, но все это зашло в тупик. Стало быть, давайте, говорит Гегель, испытаем новый метод философствования. Отставленное последствие этого новейшего гегелевского подхода выливается на наших глазах в так называемый конфликт поколений, когда современные христиане перестают понимать своих детей. Как бы странно это ни звучало, дело обстоит именно так. Гегель не только ревизовал решение философской проблемы—он произвел более фундаментальный поворот. Речи идет о том, что он изменил “правила игры” в двух научно-философских дисциплинах: в гносеологии (теория познания и его возможностей) и  методологии (пути исследования истины и орудий познания).

Философствуя, Гегель выдвинул следующий лозунг: “Давайте прекратим мыслить в понятиях антитезы”. То есть, станем мыслить в понятиях тезы—антитезы, и пусть постоянным ответом на эту коллизию будет синтез. Но при этом все релятивизируется, становится относительным. Так Гегель изменил мир. Христиане перестали понимать своих детей прежде всего потому, что дети не мыслят на основании тех же критериев, что их родители. Дело не только в том, что они приходят к неожиданным решениям. Изменилась сама методология—то есть, изменился сам метод, путь, способ, с помощью которого они принимают, или пытаются принимать решение, изменилось само разумение истины.

И не потому, что рационалистически мыслящий человек сознательно восхотел этой перемены. Причина в отчаянии, ибо рационалистическая мысль веками добивалась решения, но так и не нашла его. Сделали выбор, который заключался в уповании на рационализм ценой бегства от разума.

Что верно, то верно: Гегеля обычно причисляют к стану идеалистов. Он надеялся, что синтез каким-то образом сообразуется с разумностью, и в битве за эту надежду он прибегал иногда к языку сакральному, хотя тот впоследствии выродился в простой религиозный лексикон без намека на решение проблемы.

Он открыл дорогу тому, что стало присуще “новому” человеку: истины как таковой, господствует синтез (соединение различных сторон в целостность, отношения типа как..., так и...) с неизбежным принципом относительности.

Фундаментальный статус человека в его мятеже против Бога определяется тем, что человек, поставленный в центр мироздания, теперь почитает себя верховным, самодостаточным существом. В этом суть его мятежа. Человек, рационалист и бунтовщик, жестоковыйно держится полной или частичной независимости, жертвуя ради этого даже разумом.

 

Кьеркегор и линия отчаяния

За Гегелем идет Кьеркегор (1813–55), первый подлинно “новый” человек. Человеком нового времени он стал потому, что пришел к философскому заключению, которое отвергли Леонардо и все последующие мыслители. Строй мысли Кьеркегора вынуждал покончить с упованием на систему всеохватного знания.

Первой редакцией была следующая схема,

 

БЛАГОДАТЬ

ПРИРОДА

 

второй,

 

СВОБОДА

ПРИРОДА

 

Теперь она приобрела следующий вид:

 

В Е Р А

РАЗУМ

 

На следующей схеме изломанная линия представляет временные фазы развития. Ступень, расположенная выше, означает более раннюю стадию,  расположенная ниже—более позднюю. Сами ступени отображают различные области культуры.

 

 

Философия

 

 

 

 

 

 

 


          КАНТ

 

 

        ГЕГЕЛЬ  Линия отчаяния

 

 

 

 

 

 

Искусство

 

 

 

 

 

   

    КЬЕРКЕГОР

 

 

 

 

 

Музыка

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Общая Культура

 

 

 

 

 

 

 

Богословие

 

 

 

 

 

 

АТЕИСТИЧЕСКИЙ         ХРИСТИАНСКИЙ                                                  

ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ  ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ                                           

 

Новый образ мышления распространялся тремя различными путями. Прежде всего географически, из Германии—за ее рубежи. Так что в Голландии и Швейцарии новейший метод философствования восприняли раньше, чем в Англии. Что касается Америки, то американцы продолжали мыслить по-старому значительно дольше англичан.

Во-вторых, новое мышление распространялось в обществе по классовому признаку. Первым его влияние испытали интеллектуалы. Затем через средства массовой информации оно передалось рабочим. Незатронутым оказался средний класс и таким во многих отношениях он остается и до сих пор. Средний класс по множеству причин является производным эпохи Реформации; за этот класс, фактор социальной стабильности, надо благодарить Господа. Жаль, что в наше время его представители по большей части не осознают оснований под своей стабильностью. Люди просто не понимают, отчего они продолжают мыслить по-старому; они действуют по привычке и старой памяти, начисто забыв при этом, отчего же сильна консервативная форма. Часто в разных ситуациях они мыслят правильно—истина для них истинна, а правильное правильно—но теперь они не осознают причин этого явления. Так что им не понять, отчего их дети, плоть от плоти ХХ–го века, мыслят по-новому и для них уже ни истина не истинна, ни правильное не правильно.

Прежде всего новое мышление воспринимали, причем некритически, через средства массовой информации. Это было куда как плохо, так как новый образ мышления передавался не “в лоб”, а через прессу, журналы и книги, читаемые людьми, кинематограф и телевидение, и зафиксировать их “невооруженным глазом” было невозможно. Между интеллектуалами и рабочими находится средний класс, некое средостение. Бесспорно, суть одной из наших проблем состоит в том, что большинство церквей суть “заповедники” буржуазии, и христиане не понимают собственных отпрысков потому, что они приучены мыслить иначе. Разница в образе мышлении отцов и детей касается не только содержания мышления. Важнее то, что отцы и дети мыслят совершенно по-разному в методологическом плане. Мышление отпрысков претерпело такой перелом, что когда отцы высказывают некое суждение, например, “христианство есть истина”, в одном смысле, их дети воспринимают его совершенно в ином.

В-третьих, новое мышление распространялось, как показано на схеме выше, из одного культурного пласта в другой: начав с философии, новое мышление перешло в искусство, после этого в музыку, затем в общую культуру, которую можно  подразделить на несколько пластов. Богословие оказалось затронутым новым мышлением в последнюю очередь. В области искусства, к примеру, оформилось течение, представленное великими импрессионистами—Ван Гогом (1853–90), Гогеном (1848–1903) и Сезанном (1839–1906). За ними пришли постимпрессионисты. Здесь начался модерн. В области музыкальной культуры путь модернизму проложил Дебюсси (1862–1918). В области литературы первым в этом смысле приходит на ум никто иной как ранний Т.С.Эллиот (1888–1965). Карл Барт2  (1886–1968) запустил модернизм в сферу богословия.

2—В книге Сущий—имя Божие автор подробно изложил развитие “под линией отчаяния” в этих сферах (философия, искусство, музыка, общая культура и богословие), с момента, когда все это “ушло” под линию отчаяния, и до сего времени.

Автор назвал эту ломаную грань линией отчаяния. Это не значит, что всякий, пребывающий под этой линией вопиет от отчаяния, хотя надо сказать некоторые, подобно известному художнику Фрэнсису Бэкону (1909–?), стенают. Джакометти (1901–66) возопил—и действительно умер в воплях.

Что же это за отчаяние? Истоки его в отказе от надежды найти единое решение всех проблем бытия и мышления. “Новый” человек по-прежнему зависит от рационализма и не оставляет индивидуалистического мятежа, хотя за это ему приходится расплачиваться отказом от всякой разумной надежды на единое решение всех проблем. Ранее высокоученые люди не посмели бы отказаться от упования на систему всеохватного знания. “Новый” человек оставил надежду отыскать единство и теперь пребывает в отчаянии. Отчаяние это порождено отказом от того философствования, которое вдохновляло человека прежде.

 

 

ГЛАВА

Четвертая

 

Прыжок

Мы перешагнули линию отчаяния и добрались до Кьеркегора (1813–55) с его “прыжком веры”. Говоря о кантианском методе философствования, мы отметили, что линия размежевания между единичностями и универсалиями значительно расширилась. Кьеркегор “прыгнул”, но чем это обернулось? Этот прыжок лишил человека всякой надежды на единство. После этого мы оставлены вот с чем:

 

ОПТИМИЗМ ДОЛЖЕН БЫТЬ ИРРАЦИОНАЛЬНЫМ

ВСЕ  РАЗУМНОЕ  РАВНОЗНАЧНО  ПЕССИМИЗМУ

 

С надеждой отыскать звено, связующее оба горизонта бытия, покончено. Теперь в условиях полного размежевания, радикальной дихотомии верхнего и нижнего ярусов, всякое взаимопроникновение исключается. Линия размежевания между высшим и низшим стала километровой бетонной полосой в проволочных заграждениях.

Наша схема природы и благодати приняла теперь такой вид: ниже полосы размежевания расположена область рационального и логического; выше—область алогического и иррационального. Между ярусами нет никаких сношений. Иными словами, исходя из всего, человек как таковой умер. Осталась только математика, единичности, механика. Человек бренный, лишенный цели и ничего не значащий, сознает отчужденность и бессмысленность своего бытия. Будущее видится такому человеку унылым и безнадежным. А вот наверху, только сделай иррациональный, алогический прыжок, попадешь в область алогической веры, которая исполнит тебя оптимизмом, бодрым и радостным мироощущением. Такова картина радикальной дихотомии “нового” человека.

Прискорбно, что те из нас, что воспитаны в христианском духе, или происходят из буржуазной среды, не могут зримо представить себе толщины этой бетонной полосы размежевания, зато она хорошо видна нашему современнику, тому, что с левого берега Сены в Париже или из Лондонского университета. Мы, плоть от плоти своих родителей, считаем, что связь между высшим и низшим все-таки есть; но время диктует: “Нет, ее никогда не было, и не будет”. Если ты думал иначе, ты просто бредил. Судя по всему, человеческое бытие бессмысленно. Что касается разума и логики, он был мертв всегда. Человек полагал, что он жив, но то была тщетная надежда.

Вот ядро тезиса о смерти человека. То есть не то, чтобы он жил-жил, а потом умер. Нет, он был мертв всегда, но по темноте своей этого просто не знал.

 

Атеистический экзистенциализм

После Кьеркегора поток философской мысли разделился на два русла: атеистический и теистический экзистенциализм.

Атеистический экзистенциализм в свою очередь распался на три главных рукава: Жан Поль Сартр (1905–80) и Камю (1913–60) во Франции, Ясперс (1883–1969) в Швейцарии, Хайдеггер (1889–1976) в Германии. Во-первых, Жан Поль Сартр. С рациональной точки зрения бытие бренно, поэтому постарайся, говорит он, самопроясниться. Что значит самопроясниться? Самопрояснения достигают актом воления, совершая произвольные поступки. Ты едешь по улице, и где-то там под проливным дождем стоит некто, и ты подвозишь его. Вот пример произвольного поступка.  Не морочь мне голову!—скажешь ты. Это ничего не значит. Согласен, человек этот ничто, и ситуация ничто, зато ты, совершив акт воления, утвердился в подлинности своего бытия,—утверждает Сартр. Хорошо, но загвоздка-то здесь в том, что экзистенциальное самоопределение как таковое не имеет рационального или логического содержания,—все линии поведения при подобном волении представляются равными. Стало быть, если ты снова поедешь и увидишь кого-то там, “голосующего” под дождем, то нажми на газ и сбей его с ног, и в результате ты точно так же выявишь и утвердишь свое бытие? Так надо понимать? Если да, вздохните о человеке нашего времени, оказавшемся в столь безнадежной ситуации.

Во-вторых, Ясперс. Как психолог он заговорил о “решающем опыте”, иначе говоря, сильнейшем переживании, дающем человеку уверенность в его бытии и смысле этого бытия, хотя по разуму уповать на такое он не может. Однако и с решающим опытом возникает заковыка, поскольку передать его содержание ближним и даже самому себе из-за полного размежевания с областью разума невозможно в принципе. Я знаю одного студента из Свободного университета в Амстердаме, который пытался было найти поддержку в духовном опыте такого рода. Как-то вечером он посетил Злачные пажити и приобрел некий решающий опыт, и вот ему причудилось, что жизнь его исполнилась неким смыслом. Я встретил его через два года. Молодой человек был на грани самоубийства. Стоит задуматься над этим. Что значит полагаться на смысл жизни, почерпнутый из “решающего опыта”, единственного переживания, которого не осознать даже самому, за минусом повторных заклинаний, что духовный опыт у тебя имелся? На следующее утро он может быть очень даже свежим. Ну, а через две недели, два месяца, два года? Сколь безнадежно уповать на решающий опыт такого рода!

И еще, как-то управлять решающим опытом невозможно. Для этого нет никаких подходов. Решающий опыт (категория верхнего яруса) является или не является, и все тут.

В-третьих, феномен Angst (так Хайдеггер называет экзистенциальный страх). Angst не есть физический страх, поскольку физический страх привязан к объекту. Angst есть чувство потрясающего ужаса, жуткое предощущение, словно ты направляешься туда, где водятся привидения. С такого рода базальной тревогой Хайдеггер увязывает все. Термины, которыми описывается верхний ярус, как таковые, лишены всякого значения. Основа философствования—прыжок веры. Надежда разобщена с нижним, рациональным, ярусом.

Философских направлений классического типа в наше время почти нет—вместо них появились школы антифилософии. Отыскать рациональное решение основных вопросов философии уже не надеются. Представители лингвистического анализа в англоязычных странах, ограничившись небольшим кругом вопросов, отстранились от решения основных вопросов философии. Больше озабоченные дефиницией слов, они действуют в основном на нижнем ярусе. Экзистенциалисты по отношению к основным вопросам философии в основном придерживаются, по всей видимости, концепций классической философии, настаивая между тем на радикальной дихотомии разума и веры.

Человека своего времени делает “новым” человеком признание самого факта дихотомии, а вовсе не всякая всячина, которую он, сделав прыжок, развешивает на верхнем ярусе. Какие лозунги он выдвигает при этом, сакральные или секулярные, неважно, ибо пока он укоренен в этой дихотомии его идеи по сути дела остаются прежними. Именно это отличает “нового” человека от человека ренессансного, уповавшего на единство на почве гуманистического идеала; и от религиозного реформатора, который на основании библейского прозрения имел настоящее рациональное единство над и под линией размежевания.

 

Теистический экзистенциализм

Существо экзистенциализма проступает также в учении Карла Барта, и в отпочковавшихся от него новых богословских доктринах. Рациональной связи между сферами над и под линией размежевания нет. Барт до самой смерти придерживался историко-критического метода толкования: в Библии, мол, имеются ошибки, но так или иначе доверять Библии положено. Он полагал, что хотя в Библии и есть ошибки, все равно “религиозная истина” переживается. Чтобы разобраться с Бартом, надо уяснить, что религиозную истину он разобщает с исторической истиной Писаний. Когда разуму нет места, нет места и верификации. Таков прыжок веры на религиозном лексиконе. Аквинат отворил нижний ярус для автономии человека, затем для естественного богословия и языческой философии, одинаково независимых от Писаний. Секулярную мысль это привело в конце концов к упованию на иррациональный верхний ярус. То же произошло и с неоортодоксальным богословием: человека поставили перед необходимостью совершить прыжок веры, и деваться ему некуда, поскольку целостный человек не может найти Бога в области рационального. В неоортодоксальном богословии человек—величина меньшая, чем библейский Адам после грехопадения. Реформация и Писания утверждают, что человек не может спасти себя, хотя с помощью своего может исследовать Писания, несущие наряду с “религиозной истиной” истину историческую и космическую. Исследовать Писания, в том числе и при помощи интеллекта, целостный человек не только может, но и должен.

Говорят, что Библия учит религиозным и духовным вопросам, потому что авторитетна в этих областях, хотя и содержит ошибки там, где можно проверить. Суть религиозной формы иррационализма состоит в разобщении. Говорят ли богословы при этом на радикальном или консервативном языке, суть от этого не меняется. Вера и разум здесь так или иначе разобщаются. Такова религиозная версия преобладающего образа мышления нашего современника.

Хотя верхний ярус нагружают словами разного рода, это не затрагивает самой системы. Употребляется ли сакральный или секулярный лексикон, это по существу ничего не меняет. Особенно важно отметить, что система в той или иной форме постоянно упоминает о необходимости прыжка в духе Кьеркегора. Рациональное и логическое с иррациональным и алогическим разобщено тотально, поэтому тотален и прыжок. Вера, выражающаяся на секулярном или, что все равно, сакральном языке, становится отчаянным прыжком в неведомое, ибо такая вера никак не связана с областью разума и логики. Теперь понятно на каком основании новые богословы могут утверждать, что в Библии много заблуждений относительно природы и истории, хотя, мол, это ничего и не значит.

Не имеет значения, какие выбраны термины. Прыжок веры во всех областях философской мысли “нового” человека по сути один и тот же. Человек вынужден идти на отчаянный прыжок в неведомое, ибо он не робот. Итак, таков “новый” человек. Это “новый” человек, и он выражает себя в живописи, музыке, романе, пьесе и вере.

 

Новое богословие

Неоортодоксия, выросшая на почве несокрушимо рационалистического либерального богословия предыдущего поколения, оставляет слова, имеющие конкретное значение, ниже линии размежевания:

 

ИРРАЦИОНАЛЬНОЕ—СЛОВА С НЕОПРЕДЕЛЕННЫМ ЗНАЧЕНИЕМ

РАЦИОНАЛЬНОЕ—СЛОВА С ОПРЕДЕЛЕННЫМ ЗНАЧЕНИЕМ

 

Выше этой линии новый богослов оперирует словами с неопределенным значением. В “богословии прыжка” все центрируется на неопределенных словах. Когда Тиллих, к примеру, говорит “за Богом Бог”, надо понимать, что последнее слово “Бог” лишено всякого значения. Слова с установленной дефиницией из сферы науки и истории находятся ниже линии размежевания; выше нее—только коннотации слов, имевших на нижнем ярусе определенные значения. Для Тиллиха ценность коннотаций в том и состоит, что они суть слова  неопределенные.

По-видимому, неоортодоксальное богословие имеет преимущество перед атеистическим экзистенциализмом потому, что употребляет слова, которые имеют жесткие коннотации, ведь такие слова как воскресение, распятие, Христос, Иисус глубоко укоренились в народной памяти. От этого создается ложное впечатление смыслового социального взаимодействия. Для новых богословов важное значение подобных слов кроется в эффекте иллюзорной коммуникации и мощной реакции, возникающей на них у людей. В этом состоит преимущество “нового” богословия перед атеистическим экзистенциализмом и современным секулярным мистицизмом. Например, слово Иисус слушают, в соответствии с ним действуют, хотя дефиниции ему не дают никогда. Подобные слова идут в ход в области иррационального, алогического. Они не имеют никакого отношения ни к истории, ни к мирозданию. Их просто невозможно верифицировать с помощью рационального, логического. Так что уверенности в том, что выше линии размежевания что-то имеется, нет. Стало быть, надо взять в толк, что только в отчаянии человек мог решиться на такое разделение, при котором всякая надежда оставляет сферу разума. Избавиться от такого великого отчаяния посредством религиозного лексикона невозможно.

 

Открытия на верхнем ярусе

Человек, сотворенный по образу Бога, не может существовать как ничто; вот почему в отчаянии он заполняет верхний ярус всякими вещами. Чтобы доказать, что неважно чем заполняют верхний ярус, посмотрим насколько широк диапазон человеческих выдумок. Мы рассмотрели выше экзистенциальный опыт по Сартру, решающий опыт по Ясперсу и феномен Angst по Хайдеггеру. Что касается разума и логики, в каждом из этих случаев человек мертв.

Мощный импульс такому образу мышления придал Олдос Хаксли. Мы нашли, что он употреблял понятие “первостепенный опыт”. И чтобы приобрести этот первоклассный опыт, он пропагандировал прием наркотических средств. В 60–е годы автор работал со многими умными людьми, принимавшими ЛСД, и ему известно, что мало кто из таковых не понимал, что то, что они делали, имело отношение к учению Олдоса Хаксли о первоклассном опыте. Дело в том, что на нижнем ярусе—в сфере земного—жизнь бренна; она бессмысленна. В 60–е наркотики и психотропные вещества употребляли, чтобы получить прямой мистический опыт, никак не связанный с миром рационального. Ясперс, как мы убедились выше, утверждал, что управлять мистическим опытом невозможно. Но Хаксли не мог отказаться от надежды, что сделать это посредством психотропных веществ все-таки можно. И люди, решившие, что наша культура, по словам Тимоти Лири, “создана на ложном основании”, также принимали наркотики и психотропные вещества.

Прежде всего человек уходит в серьезную наркотическую зависимость не потому, что хочет бежать от действительности или испытать приятные ощущения, а потому, что доведен до отчаяния. На основании голого интеллекта и логики человеческая жизнь не имеет смысла. Заодно с этим лишается смысла и культура в целом. И тогда человек пытается найти решение в так называемом первоклассном опыте. Вот что было причиной нешуточной волны наркомании 60–х. Она, эта волна, родственная тысячелетнему пантеизму, поскольку восточные мистики веками употребляли гашиш для приобщения к религиозному опыту. Так что принципе здесь нет ничего нового, хотя для нас это и кажется новым. Незадолго до смерти Олдос Хаксли в сборнике Пределы гуманизма1 (здесь его перу принадлежит последняя глава) снова выступил в защиту употребления психотропных средств “здравыми людьми” ради первоклассного опыта. Таким было его упование.

1—(London: Allen and Unwin, 1961).

Оптимистический эволюционный гуманизм представляет собой еще один аргумент в пользу того, что важно поверить в дихотомию верхнего и нижнего ярусов, а там уже что именно находишь “наверху” не имеет значения. Эту идею распространял Джуалин Хаксли. Оптимистический эволюционный гуманизм не имеет под собой никакого разумного основания. В основе его упования всегда лежит прыжок веры manana.* В искании доказательств человек всегда обращается в будущее. Его оптимизм—это прыжок, и в своих университетах мы проявляем безрассудство, когда даем терроризировать себя тем соображением, что, дескать, гуманисты имеют разумное основание под “оптимистической” частью своего символа веры. Такого основания у них нет—они иррационалисты. На практике Джулиан Хаксли это понимал, поскольку артикулировал центральную идею: люди функционируют лучше, когда думают, что бог есть. По мнению Хаксли бога нет, но людям надо говорить, что он есть. Иными словами, как Олдос Хаксли относится к психотропным препаратам и наркотикам, так и Джулиан Хаксли относится к религиозному прыжку, хотя для него это вздор и нелепость—ведь бога нет. Вот почему вполне закономерно, что Джулиан Хаксли пишет вступление к книге Тейяра де Шардена Феномен человека.2 Оба, Тейяр и Джулиан, совершили прыжок. Когда радикальную дихотомию и прыжок благосклонно принимает католический философ, замена им сакрального лексикона на секулярный ничего не меняет. Одни мнения, как кажется, неприемлемы и ужасают нас более, другие—менее; но между ними существенной разницы нет.

*—manana (исп. завтра).Прим. перев.

2— (London: Collins; New York: Harper and Row, 1959).

Выступая по третьей программе радиовещания Би-Би-Си, Энтони Флу взялся было ответить на такой вопрос: “Должна ли окупаться нравственность?”3 Он вещает по радио, чтобы объявить всему миру, что на основании собственных исходных предпосылок он приходит к выводу—нравственность не должна приносить дохода. Но сам этого не держится. Под занавес он тиражирует в эфире другое идею: нравственность, конечно, не должна окупаться, но человек не настолько глуп, чтобы быть щепетильным. Это заявление проходит в эфир без обоснования—почему человек не настолько глуп, чтобы быть щепетильным, и что он вкладывает в понятие щепетильный. За всем этим стоит титанический прыжок веры.

3—The Listener, 13 October, 1966.

Суть в том, что вначале человек—рационалист и гуманист—объявил христианское вероучение не совсем рациональным. В конце концов, совершив полный цикл, он превратился в мистика, пусть и особой разновидности. Он мистик, но в его мистическом “там” сущего нет. Если прежние мистики всегда утверждали, что “там” кто-то существует, новые мистики говорят, что все это не суть важно, поскольку важна только вера. По существу за этим стоит вера в веру, и не играет роли, выражается ли она на секулярном или сакральном лексиконе. Суть в прыжке веры, а не в терминах, которыми он передается. Вербализация, то есть способ символизации, может меняться; те или иные способы символизации, которые фабрикуются с помощью вербализации, несущественны, поскольку они могут быть религиозными или нерелигиозными, с употреблением в разной степени радикально или консервативно звучащего лексикона, приложением тех или иных слов. Бежав от разума, “новый” человек ищет ответ на верхнем ярусе и расплачивается за это безумием.

 

Философия лингвистического анализа и прыжок веры

Несколько лет тому назад автор проводил семинар в одном частном британском университете, где сторонники лингвистического анализа активно выступали против христиан. Некоторые из таковых присутствовали на этом семинаре. По ходу дела их позиция прояснилась. Они заработали академический авторитет в области под линией размежевания, конкретнее, в сфере дефиниции слов. Выступая же против христианства, они хватались за аргументацию оптимистического эволюционного гуманизма из области над линией размежевания, спекулируя тем авторитетом, который они приобрели в области профессиональных интересов. Некоторые из них, упрочившие репутацию рациональным решением проблемы дефиниции, сменив личину, совершают прыжок веры и нападают на христианское вероучение с гуманистических позиций, не имеющих связи с нижнеярусной областью лингвистического анализа. Мы уже говорили, что лингвистический анализ—это антифилософия, поскольку лингвистические аналитики весьма узко трактуют предмет философии. Их не интересует искание ответа на вечно актуальные основные вопросы классической философии. Стало быть, что бы они ни сказали по существу этих вопросов, не имеет отношения к их научной дисциплине или авторитету, который они приобрели в этой сфере.

Интересно наблюдать в наше время как реальное философствование незаметно переходит к тем, кто не заведует кафедрами философии,—писателям, кинорежиссерам, джазистам и даже подростковым бандам, творящим насилие, между тем как философия экзистенциализма и “философия дефиниции” (а это уже, так сказать, из другой оперы) превращаются в школы антифилософии. Первые в поисках решения центральных вопросов нашей эпохи вступают в борьбу с последними.

 

 

ГЛАВА

Пятая

 

Искусство как прыжок на верхний ярус

Мы уже отмечали, что со времени Руссо установилась дихотомия природы и свободы. На нижнем ярусе природу стали представлять с позиций детерминизма, в ней увидели механизм, а человека его пленником в безнадежном положении. Далее, на верхнем ярусе находим человека, который бьется за свободу. Вожделенная им свобода понимается как свобода абсолютная, необузданная, неограниченная. При этом утверждают, что нет ни Бога, ни даже какой-либо универсалии, способной обуздать его; поэтому человеческий индивид пытается выразиться с предельной свободой, и все же одновременно, будучи пленником механизма, он чувствует себя проклятым. Ибо душа “нового” человека напряжена и жаждет прозрения.

Искусство способно неплохо пояснить это напряжение человеческой души. Оно может как-то объяснить тот приводящий в смущение факт, что современное искусство, будучи самовыражением человеческого естества, оказывается в основном страшным и безобразным. Оно не догадывается об этом, проявляя природу человека падшего, сотворенного по образу Бога прекрасным, но теперь падшего. Человек стремится выразить свою свободу автономно, поэтому его искусство, не всегда, конечно, но большей частью, бессмысленно и уродливо. В противовес этому промышленный дизайн становится все более изящным и воистину прекрасным. Дизайн некоторых промышленных объектов, думаю, становится более совершенным потому, что не может не гармонировать сущему, отвечая законам мироздания.

Это показывает также, что и наука как таковая не вольна, и должна быть созвучна сущему. Если ученый (или философ), утверждающий, что все в мире случайно и бессмысленно, попадет в открытый космос, он неизбежно окажется там в стесненных условиях, которым должен будет соответствовать, и здесь все равно какое философствование он почитает лучшим. Если наука не отвечает данному требованию, это не наука, а научная фантастика. Промышленный дизайн, подобно науке, также тесно связан с законами мироздания и, стало быть, часто в разных ситуациях он прекраснее искусства с большой буквы, которое первым делом отражает мятеж, уродство и отчаяние человека. Теперь обратимся к анализу некоторых форм искусства как верхнеярусного прыжка веры.

 

Поэзия: поздний Хайдеггер

Остаться верным принципам экзистенциализма в собственной модификации не удалось и Хайдеггеру,—его отношение к своему учению изменилось, когда ему перевалило за семьдесят. Книгу “Что такое метафизика?”1 он заканчивает предостережением, “... только внимайте поэту”. Говоря “внимайте поэту”, он не имеет в виду, что надо вслушиваться в смысл произносимого поэтом. Содержание здесь несущественно, ведь можно прочесть шесть поэтов и все они будут противоречить друг другу. Не это важно, поскольку содержание поэтического творчества относится к области рационального, иначе говоря, нижнеярусного. Важно то, что такая вещь как поэзия существует, бытийствует, причем на верхнем ярусе.

1—(London: Vision Press, 1958).

Хайдеггер понимает это так. Бытие [с большой буквы] включает бытие [с маленькой буквы], человека, произносящего слова. Итак, если во вселенной есть слова, то у человека есть некоторая надежда услышать голос Бытия, иными словами, Сущего. Стоит ему заметить, что поэт существует, как поэт становится пророком просто потому, что он существует в природе. Поэзия с нами, вот почему человек уповает на то, что поэтический язык откроет ему о жизни больше, чем его разум и логика. Это очередной пример иррационального верхнего яруса без содержания.

 

Искусство: Андре Мальро

Андре Мальро (1901–76) был человек прелюбопытный. “Переболев” экзистенциализмом, он вступил в ряды французского Сопротивления, после чего принимал наркотики, временами вел трудную и весьма беспорядочную жизнь, чтобы наконец заступить на пост министра культуры Франции. Последний раздел книги Мальро The voices of Silence2 называется “Кончина Абсолюта”. Здесь он обнаруживает, и совершенно очевидно, что прекрасно понял перелом, вызванный в наше время тем, что Бог умер.

2—(London: Secker and Warburg, 1954).

Есть множество книг, посвященных примирению с точкой зрения Мальро. В номере The New York Review of Books от 6 октября 1966 г. содержится обзор некоторых. Здесь помещен следующий комментарий. “Все труды Андре Мальро, не имея развязки, разрываются на части полярными структурами: базисным антигуманизмом (в зависимости от обстоятельств это было интеллектуальное превосходство, жажда власти, эротизм и так далее) и острой тоской по любви к ближнему, или необоснованным рационально выбором в пользу человеколюбия”.

Иными словами, Мальро “разрывается” потому, что без всякого на то рационального обоснования он поместил “наверху” нечто из области искусства. Такова амбиция человека, бежавшего от разума. Основываясь на интеллекте, он утратил надежду; но без надежды человек не может, и вот он начинает искать в чистой художественности, искусстве. Искусство дает человеку точку опоры, чтобы совершить прыжок и обрести надежду на свободу в среде, по его мнению, фиктивной реальности. Человек проклят и это известно ему, но он уповает на искусство, полагая найти в нем надежду, которой, как диктует ему разум, там нет. Далее обзор продолжается так: “Мальро возносится над этим отчаянием, велеречиво призывая себя и других усматривать аутентичность человеческого бытия в вечном искусстве”. Итак, все труды Андре Мальро—его романы, труды по истории искусства, его деятельность на посту министра культуры Франции—оказались исполинским проявлением утвердившейся пропасти и прыжка над ней.

Система вокруг нас—система радикальной дихотомии, преодолеваемой прыжком веры—монолитна. В Англии к разряду людей, подобных Андре Мальро, можно отнести сэра Герберта Рида (1893–1968). В книге “Философия современного искусства”,3 говоря о Гогене, он излагает свое видение современной ситуации: “Человеческое влечение к Творцу Гоген, как художник, заместил любовью к прекрасному”. Однако к такому пониманию он прибавляет еще кое-что: разум должен уступить место таинству искусства—причем не только в разрезе теории, но и практики—в качестве отправного пункта системы образования грядущего.4 Сэр Герберт Рид предлагает преодолеть дихотомию прыжком. Опять.

3—(London: Faber, 1952).

4—“Whatever Happened to the Great Simplicities?”, Saturday Review, 18 February 1967.

 

Пикассо

Другой образец подает Пабло Пикассо. Он старался найти универсалию средствами абстрактного искусства. Его абстракции заводили так далеко, что на полотнах Пикассо не отличить блондинку от брюнетки, мужчину от женщины, и даже человека от мебели. Абстракции завели его так далеко, что он-таки сотворил свой мир на полотне—более того, временами казалось, что он достиг заявленной цели, обожествить себя через творчество. Но изображая универсалию, а не единичность, он предвосхитил утрату человеком смыслового социального взаимодействия—несчастье “нового” человека. Зритель, разглядывающий картины Пикассо, теряет связь с творением его гения. Он просто не понимает содержания его картин. И что проку быть богом на полотне размерностью в 2 на 4, если никому не понятно, о чем ты, собственно говоря, толкуешь?

Вместе с тем поучительно рассмотреть, что получалось, когда Пикассо влюблялся. Он писал на своих полотнах J’aime Eva” (Я люблю Еву). И тогда неожиданно между людьми, взиравшими на его картины, и Пикассо возникало смысловое социальное взаимодействие. Однако эта коммуникация была иррациональной. Коммуникация возникала, но возникала она лишь потому, что он любил Еву, и любому было понятно именно это его чувство, а не содержание картины. И опять все тот же прыжок. Пикассо—человек как человек, и он не может не сделать прыжка веры, особенно теперь, когда любит женщину.

С этого момента, обратившись к творчеству Пикассо, можно проследить его взлеты и падения, когда он влюблялся, а когда переставал любить. Позднее, например, полюбив Ольгу и женившись на ней, он написал ее портрет по-человечески, как мог. Не хочу сказать, что другие полотна этого художника ничего не значат. Он великий живописец, и в то же время он неудачник, ибо ему не удалось осуществить своей мечты—изобразить универсалию; потому-то вся жизнь его впоследствии стала нескончаемой борьбой с самим собой. Позднее мне довелось увидеть некоторые его шедевры, когда он снова влюбился, на сей раз в Жаклин. Я говорил тогда, “Для Пикассо наступила новая эра—теперь он любит Жаклин”. И точно, прошло некоторое время и он женится на Жаклин, вторым браком. Итак, в портретах Ольги и Жаклин, в стиле, противоположном почти всем его работам, он изображает иррациональный прыжок в символическую формальную систему своих полотен, но по сути это все тот же иррациональный прыжок веры, который другие творцы выражают средствами языка.

Между прочим, используя коннотации символов христианского изобразительного искусства, и Сальвадор Дали совершил прыжок веры—из сюрреализма, который он исповедовал прежде, в свой новый мистицизм. В одном из творческих периодов Дали писал христианскую символику, рассчитывая больше на эффект визуальных, а не вербальных коннотаций, какие мы видели в новом богословии. Но по сути от этого ничего не меняется. В основе лежит все тот же прыжок и иллюзорная коммуникации в результате коннотации христианской символики.

 

Бернстайн

Выше указывалось, что в наше время мы сталкиваемся с почти монолитным общим понятием—дихотомией и прыжком веры, и если есть вера в прыжок, то неважно, что помещается на верхнем ярусе, или на каком лексиконе, и даже в контексте каких символических систем, об этом ярусе говорится. В своей Симфонии “Каддиш5 Леонард Бернстайн (1918–?), например, указывал, что музыка—это небесное упование. Естество “нового” человека определяется верой в двухъярусность бытия, при этом не суть важны те или иные слова или символы, которые употребляются, чтобы выразить это. С точки зрения рационализма человек умер, и у него остается единственная надежда—прыжок веры в той или иной форме, недоступной интеллектуальному анализу. Между двумя ярусами, верхним и нижним, нет точек соприкосновения.

5—Kaddish Symphony, 1963 (Columbia KL6005 or KS6005).

 

Порнография

Современные порнографические писания можно объяснить в рамках тех же понятий. Порнографию писали всегда, но нынешние порнографические труды все же отличаются от прежних. Теперь это не просто скабрезности и непристойности (недостатка в подобном не было никогда): дело в том, что многие  современные порнографические романы представляют собой философские декларации. Обратившись к творчеству, например, Генри Миллера (1891–1980), найдем недвусмысленное, логически и рационально обоснованное заявление о том, что умер даже секс; после такого заявления, судя по последним работам Миллера, он совершает прыжок веры в пантеизм. В исканиях смысла жизни.

Другой компонент новых порнографических писаний выступает на первый план в трудах Терри Саузерна (1924–?). Он автор Candy и The Magic Christian. На фоне нечистот и скабрезностей этих зловредных произведений в них попадаются и нешуточные заявления. Каково же их содержание? Во вступлении книги Writers in Revolt6 он проводит следующую линию. Хотя это вступление и названо “К этике золотого века”, он рассматривает здесь разложение человека западной культуры. Он указывает, что “новый” человек совершает выбор, опираясь на психологию, и только. В декларации о психологически ориентированной цивилизации наших дней, он делает одно обоснованное замечание: “Современная психологически ориентированная культура в рамках всякого живого философствования или культуры, существовавшей до начала нашего века, представляется совершенно бессмысленной, поскольку ее последним основанием является положение о том, что преступности как таковой не существует: идею преступности как таковую она уничтожает на корню”. Конечно, он вовсе не имеет в виду того, что у нас искоренена преступность. Он говорит, что “преступность” исчезает, если культура ориентируется на психологию. О чем бы ни шло дело, ничто не считается ни преступлением, ни нравственным злом.

6—(New York: Berkley Publishing Company, 1963).

Евангельские христиане, склонные считать подобных людей негодниками, перестают понимать своих современников. Но на поверку же выходит, что они-то и есть подлинные философы нашего времени. Академические кафедры философии в наше время в большинстве своем пустуют. Практической философией ныне занимаются Саузерны мира сего. Дойдя до конца вступления, цитату из которого мы только что привели, тебя, затаившего дыхание, оставляют один на один с образчиком подобной ужасающий литературы. Ты готов возопить, вопрошая, “Но что же остается тогда?” Фантастика, но в конце вступления говорится, что порнографическую литературу сегодня пишут в надежде на то, что в конце концов появится мораль золотого века. Итак, в наши дни на верхнем ярусе находится порнографическая литература. Порнографию принимают за окончательное освобождение—прыжок веры в область свободы. Понеся сокрушительный урон на безжизненном нижнем ярусе, говорят, что не потерпят тамошнего деспотизма. Дряни хватает и там, где дело идет о нешуточной порнографической литературе, тем не менее, в попытке разрешить центральную проблему, надеются приблизить наступление золотого века средствами порнографии. Таков закономерный исход философствования по Руссо и либерализации свободы. Вспомните, в эпоху Возрождения дуализм был представлен в следующем виде:

 

ЛИРИЧЕСКИЕ ПОЭТЫ—“ДУХОВНАЯ ЛЮБОВЬ”—ИДЕАЛЬНАЯ ЛЮБОВЬ

РОМАНИСТЫ И КОМИЧЕСКИЕ (ПОРНОГРАФИЧЕСКИЕ) ПОЭТЫ

 

Ныне рационалистический гуманизм перешел к жесткой дихотомии высшего и низшего, и наша схема соответственно приобрела следующий вид:

 

НЕОБУЗДАННАЯ ПОРНОГРАФИЯ КАК

ЕДИНСТВЕННАЯ НАДЕЖДА ЧЕЛОВЕКА ОБРЕСТИ СВОБОДУ

РАЦИОНАЛЬНОСТЬ—ЧЕЛОВЕК УМЕР

 

Здесь мы снова видим безличный мистицизм, бросающий вызов разуму. Там, на верхнем ярусе, нет никого, но устремления человека—ведь он сотворен по образу Бога—толкают его на потрясающие акты отчаяния, в том числе не без упования на то, что золотой век начнется где-то в районе Сохо.

В одном серьезном порнографическом романе, изданном в последнее время, говорится о женщине, с энтузиазмом отдающейся мужчине, чтобы тот истязал ее, потому что Бога нет. В романе прямо декларируется, что Бога нет, но женщина хочет принадлежать кому-то, вот почему в своем одиночестве, заброшенности, бездомности она радуется истязаниям, так что боль, причиненная истязателем, кажется ей доказательством ее принадлежности чему-то, или кому-то.

Общество впало в полное отчаяние. Мы боремся за выживание. И если мы любим людей, то нам следует постичь свое время, ибо в наше время нельзя заниматься играми, в наше время нельзя употреблять мыслеформы подобного дуализма, нельзя не отдавать себе отчета в этом.

80-е проходят под знаком “чистой” порнографии—и это на фоне тех же 80-х—годов наркомании, распространяющейся в основном под лозунгом свободы. Однако нельзя забывать, что и порнография, и наркомания миновали этап философского осмысления. В целом утрачены оказались все формы идеализма, и общество под влиянием порнографии и наркомании изменилось, но часто в разных ситуациях общество не осознает причин происходящих перемен.

 

Театр абсурда

Отчаяние находит символическое отражение и в театре абсурда. Абсурд, поставленный во главу угла, напоминает общий строй сартровской мысли. Человек есть только печальная шутка в рамках абсурда тотального, вселенских масштабов. Перед ним по-прежнему стоит цель, с точки зрения интеллекта в том мире, где он  существует, неисполнимая. Однако творчество театра абсурда идет дальше Сартра. Хотя Сартр и утверждает, что мироздание—это абсурд, он употребляет при этом нормальный лексикон и нормальный синтаксис. Театр абсурда преднамеренно употребляет аномальный синтаксис и пустые слова, чтобы громче заявить о том, что абсурдно буквально все.

Martin Esslin (1918–?), известный по работе на БиБи–Си, написал на эту тему книгу с весьма любопытным вступлением, “Нелепость нелепости”.7 Он рассуждает о трех степенях абсурда в театре абсурда. Первая степень: бюргер слышит призыв Проснись! Ты проспал. Потом по его ложу пинают, на него льется ушат холодной воды. Когда же тот просыпается, на него удивленно смотрят и говорят, что все в порядке, ничего не произошло. Это вторая степень абсурда. Есть и третья. Здесь дело идет все о том же верхнеярусном мистицизме. Верхнеярусный мистицизм выступает в роли “сверх”-коммуникации. В чистом виде такая сверх-коммуникация походит на события и среды Марселя Дюшана (1887–1969).  Сейчас не время вдаваться в подробное обсуждение этой темы, но я уяснил, что хотя абсурдистская коммуникация, эта “сверх”-коммуникация, не имеющая преемственности с областью разумного, и не передает в принципе чего-либо осмысленного, к ней следует отнестись весьма серьезно, видя в ней средство манипулирования общественным сознанием. Если первые две степени описанного абсурдизма суть две ступени, очевидно ведущие в пессимизм, третья есть мистический прыжок веры, причем не имеющий никакого отношения к первым двум степеням.

7—The Theatre of the Absurd (New York: Anchor Books, 1961).

 

 

 

ГЛАВА

Шестая

 

 

Безумие

Мы все еще не исчерпали тему прыжка веры. Есть и другие области, где проявляется прыжок. И в этом смысле нельзя обойти молчанием труд Мишеля Фуко (1926–?) под названием История безумия в классическую эпоху.1 В рецензии на эту книгу в  номере The New York Review of Books от 3 ноября 1966 г. под заглавием “Похвала глупости” обозреватель Стивен Маркус (Stephen Marcus), Колумбийский университет, утверждает следующее, “Но в конце концов против чего выступает Фуко... это власть разума... В сфере рационального он находит явный перелом, и где же? В первом эшелоне новой философской мысли! Когда трансцендентная немощь рационалистического разума приводит его в отчаяние, он выступает с декларацией одной бесспорной истины нашей эпохи—XIXй век не оправдал возложенных на него надежд”. Иначе говоря, наследники эпохи Просвещения—XIX–й и ХХ–й век—обещали найти единое, рационалистическое решение основных вопросов философии. И Фуко абсолютно прав, когда утверждает, что это обещание осталось неисполненным.

1—(New York: Pantheon, 1966).

Обозреватель продолжает: “Вот отчасти почему он обращается к буйно и тихо помешанным художникам и мыслителям текущего века... Их высказывания суть приговор миру; искусство на символическом языке безумия драматизирует виновность этого мира, заставляя его осознать себя и переустроить самосознание. Разве можно, положа руку на сердце, не согласиться с тем, что Фуко тонко прочувствовал смысл и истину этих наблюдений; ведь они точно отражают реальную мыслительную ситуацию нашего времени, суть которого в том, что это эпоха “пост-всего”: пост-модерна, пост-истории, пост-социологии, пост-психологии и так далее. Ныне мы вступили в эпоху, когда отрицают достижения методов философствования девятнадцатого и двадцатого веков, когда философские, формальные, отвлеченные понятия признают устаревшими, не озаряя их светом новой истины, не замещая их каким-либо новациями, сравнимыми по значению с прежними понятиями”.

Иначе говоря, философы-рационалисты не нашли никакого единства и надежды на рационалистическое решение основных вопросов философии. Мы видим, что Фуко, следуя в фарватере руссоистской традиции философствования, доводит ее до логического финала, где последней инстанцией безудержной свободы становится безумие. Сумасшедшему хорошо, ведь он свободен.

 

ИРРАЦИОНАЛЬНОЕ—ДЕЙСТВИТЕЛЬНАЯ СВОБОДА ЕСТЬ БЕЗУМИЕ

РАЦИОНАЛЬНОЕ—ЧЕЛОВЕК УМЕР

 

Можно возразить, что идеи Фуко и этого обозревателя уникальные в своем роде крайне радикальны и потому несущественны. Но ведь и настоящая наркомания была добровольным и, хотели надеяться, преходящим психозом. Проявления деградация личности при наркомании и шизофренический дефект личности удивительно близки, на что обращали внимание многие исследователи в 60–е. Недалеко же ушел Фуко от Олдоса Хаксли. Надо полагать экстравагантный Фуко сыграл чрезвычайно важную роль в осмыслении нашей эпохи и постижении конца размежевания и дихотомии. Логический финал дихотомии, в котором надежда разлучается с разумом, это и есть безумие, эмансипация от разума.

Повторимся здесь, и укажем, что теперь, в 80–е к идеям мыслителей типа Фуко обращаются мало. Эту эволюцию претерпела и философская наркотизация, переродившаяся в обычную эмансипацию от действительности, и философская порнография, обратившаяся в “чистую” порнографию. И еще раз подчеркнем, что нельзя постичь всеобщности 80–х, не помня того, что состояние современного общества обусловлено идеями, тщательно продуманными еще в 60–х. В 80–х люди, бывает, просто “присоединяются к системе”, хотя принципы, положенные в основу их поведения, неконгруэнтны ей, да и сама эта система отличается от той, что была до наступления этих перемен.

 

Верхний ярус в кинематографе и на телевидении

Эта почти монолитная система ощущается в кинематографе и на телевидении с той же силой, что и в других регионах культуры, которые мы уже рассмотрели. Возьмите одаренных кинорежиссеров, творцов классических философских лент (Бергман, Феллини, Антониони), кинематографический авангард в Париже, или Double-Neos в Италии—все проводят одну идею. Часто спрашивают, что лучше—американское или английское (Би-Би-Си) телевидение. А что вам больше по вкусу—чтобы вас потчевали до смерти или убивали, нанося точные, хорошо продуманные удары? Похоже на альтернативу. Би-Би-Си лучше в том смысле, что оно серьезнее, хотя львиная доля его продукции отражает менталитет ХХ–го века. Мне довелось посмотреть одну программу по телевидению Би-Би-Си, когда в первый раз пошло в эфир знаменитое шоу “Четыре Буквы”. Разразился ужасный скандал. Разумеется, такое обращение было нешуточным отходом от прежних стандартов; и все же мне хочется сказать, что если бы нам дали сделать выбор и нам пришлось бы сделать его, то пусть уж будут десятки тысяч четырехбуквенных комбинаций, нежели ныне действующие едва ли не на подсознательном уровне презентации английским телевидением менталитета ХХ–го века, но без таких комбинаций. Реальную опасность несет то, что людей “кормят” сегодняшней ментальностью, когда те не в силах осознать того, что творится с ними. Потому-то эта ментальность и заразила подлежащие культурные слои общества, как и среду интеллектуалов.

Бергман сказал как-то, что все лучшие фильмы, которые он сделал, суть уроки экзистенциализма. Затем он перестроился (нечто похожее до него пережил и Хайдеггер), уяснив, что это определение страдает неточностью. Вот почему он снял картину Молчание, отразившую коренной перелом в его мировоззрении. Молчание—это кинематографическая декларация тезиса о “смерти человека”. Лента представляет собой новое кино—объектив камеры, обращенный на жизнь, передает на машинном коде информацию о том, что бытие бессмысленно. Опус состоит из серии кадров без единого комментария со стороны одушевленного существа.

Ныне этот символ веры находят в нигилистическом творчестве литераторов из движения “черный юмор”. О том же антироман Трумэна Капоте Обыкновенное убийство. В книге Капоте, когда она вышла в свет, почти все обозреватели отметили одну вещь, а именно, что автор исключил всякое моральное суждение. Его книга только информирует: герой взял орудие убийства и совершил убийство. Нечто подобное выдал бы и компьютер, подключенный к объективу.

И все же самой поразительной кинематографической декларацией выступил не тезис о том, что “человек внизу умер”, а то, каким предстает человек после прыжка на верхний ярус через линию размежевания. Начала серию подобных лент лента Последнее лето в Мариенбаде. И это вовсе не моя догадка. Режиссер-постановщик поясняет, что стремился показать в картине человека, совершившего прыжок веры. Вот почему мы видим здесь долгие, бесконечные коридоры и бессвязные эпизоды. Если ниже полосы размежевания “человек умер”, то выше этой полосы после иррационального прыжка веры у него нет фундаментальных понятий. Их у него не может быть в принципе, поскольку фундаментальные понятия суть категории разума и логики. Стало быть, наверху нет истины и неистины, нет правды и неправды. И человек сбивается с толку.

Лента под названием Джульетта и духи представила собой еще один ряд совершенно не связанных друг с другом эпизодов того же сорта. Один студент из Манчестера, Англия, как-то сказал мне, что ходил на Джульетту и духов трижды, чтобы постараться разобраться, что же в этой картине реализм, а что фантастика. Мне тогда не привелось увидеть этой ленты, хотя позднее, в Лондоне, я посмотрел ее в одном малом художественном театре. Если бы я был знаком с этой картиной раньше, то просил бы того студента не беспокоиться попусту. Ведь можно было посмотреть эту вещь десять тысяч раз, но так и не разобраться, что в ней к чему. Режиссер умышленно снимал ее так, чтобы зритель не отличил объективной реальности от игры воображения. Там нет фундаментальных понятий. Там не поймешь, что реально, а что иллюзорно. Там не отделишь психологию от психопатологии.

Картина Микеланджело Антониони Блоу-ап стала такой же, очередной демонстрацией нашего современника, оставшегося наверху без категорий. Режиссер здесь обращает внимание на существо дела: приняв дихотомию, ты лишаешься категорий, и тогда абсолютно все равно, что ты держишь наверху.

 

Верхнеярусный мистицизм

Как мы уже говорили, у мистицизма наверху нет сущего, стало быть, нет и категорий; вот почему абсолютно все равно, употребляют ли там сакральный и секулярный лексикон, художественные символические системы или порнографию.

Это же отличает и радикальное богословие: ниже линии размежевания умер не только человек, ниже линии размежевания умер Бог. Мысль о смерти Бога высказана богословами весьма гранено: “Что проку говорить о Боге на верхнем ярусе, когда о Нем мы ничего не знаем. Признаемся, что Бог умер”. Вспомнив об истоках, рассмотренных нами в феномене общей культуры, поймем почему же этим богословам надоело играть в игры. Зачем волноваться об этих сакральных словах? Почему бы не сказать просто: покончим раз и навсегда со всяким этаким, примем нижнеярусное рациональное умозаключение, что Бог умер.

Итак, радикально-либеральное богословие схематически можно изобразить следующим образом:

 

ИРРАЦИОНАЛЬНОЕ

ТОЛЬКО КОННОТАЦИЯ СЛОВА БОГ—ПОНЯТИЕ БОГ НЕ ИМЕЕТ СОДЕРЖАНИЯ—БОЖЕСТВЕННАЯ ЛИЧНОСТЬ НЕ СУЩЕСТВУЕТ

РАЦИОНАЛЬНОЕ

БОГ УМЕР

ЧЕЛОВЕК УМЕР

 

Наверху, где пустота, о которой говорилось, радикальные либеральные богословы не допускают и мысли, что существует нечто и в самом деле соотносящееся с коннотацией, порождаемой словом бог. Все, что у них есть в распоряжении—это семантическое решение, основанное на побочных значениях слов. Наверху радикальное богословие остается с философским другим—бесконечным, безличным всем. В этом западная философская мысль сближает нас с восточным созерцанием. Новый богослов избавился от уникальной божественной личности библейского прозрения и Реформации. Отбросив Бога, либеральный богослов ныне философствует в основном на суррогатном сакральном лексиконе.

Все это предвидел Томас Генри Хаксли. В 1890 г.2 он заявил, что настанет время, когда люди лишат содержания живую веру, в особенности же библейскую фактографию, начиная от допотопных времен. Вот почему, писал Т.Г.Хаксли, “презрев всяческие факты, отныне и вовеки веков Вера будет величественно неприступна перед нападками неверных”. Так и получилось. Сегодняшние богословы на почве дихотомии, выбросили религиозное из мира, поддающегося проверке. Современное богословие, оказалось в ситуации, о которой говорил еще дедушка Хаксли. Оно теперь мало отличается от агностицизма или даже атеизма 80–х годов текущего века.

2—Science and Hebrew Tradition, Vol. 4 of Huxley’s Collected Essays (London: Macmillan, 1902).

В наши дни вера и в самом деле оккупировала сферу иррационального и алогического в противоположность рациональному и логическому, сферу неподдающегося проверке в противоположность поддающегося. Новые богословы употребляют коннотации слов, а не слова с общепринятым значением, оперируют словами-символами без всякой дефиниции, по контрасту с научными понятиями—символами, которые требуют тщательной дефиниции. Вера неоспорима, ибо она ничто,—и обсудить ее обычным способом невозможно.

 

Иисус как знамя неопределенности

Течение под флагом “Бог умер” все еще пользуется словом Иисус. Например, Paul Van Buren в книге The Secular Meaning of the Gospel утверждает, что современная проблема заключается в том, что слово бог умерло. Но спешит указать, что мы от этого нисколько не обеднели, поскольку все необходимое для нас имеется в человеке Иисусе Христе. Иисус превращен здесь в неопределенный символ. Эти богословы употребляют слово Иисус потому, что оно глубоко укоренилось в памяти человечества. Это гуманизм с религиозным лозунгом, на котором слово “Иисус” может означать все, что будет угодно. Стало быть, этих людей осенило заместить слово Иисус неопределенным значением и незаметно перевести его на верхний ярус. Итак, заметьте еще раз, что вовсе неважно, какое слово переводится туда, пусть даже библейское, если принимается прыжок веры.

 

ИРРАЦИОНАЛЬНОЕ

 

                             ИИСУС

РАЦИОНАЛЬНОЕ—БОГ УМЕР

 

 

Вот почему христианам надо бодрствовать и трезвиться. Marghanita Laski в номере Weekend Telegraph от 16 декабря 1966 г., характеризуя новые формы мистицизма, появление которых она замечает, говорит: “И все же, как доказать их истинность или ложность?” Она имеет в виду, что люди изгнали религиозное из мира, доступного обсуждению, поместив его в мир, обсуждению недоступный, где можно говорить без опаски, что с тобой не согласятся либо опровергнут.

Евангельские христиане должны учиться быть более осторожными, так как в последнее время кое-кто из них стал утверждать, что доказывать или опровергать пропозициональные истины не стоит; надо искать иного, а именно, встречи с Иисусом. Заявив такое, обдуманно или необдуманно, христиане совершают прыжок наверх.

 

ИРРАЦИОНАЛЬНОЕ—ВСТРЕЧА С ИИСУСОМ

РАЦИОНАЛЬНОЕ—ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ИЛИ ОПРОВЕРЖЕНИЕ ПРОПОЗИЦИОНАЛЬНЫХ ИСТИН ИГНОРИРУЕТСЯ

 

Умаляя значение пропозициональных истин Писаний и размещая слово Иисус или опыт наверху, чтобы уйти от решения современных проблем, нельзя уйти от ответа на следующий вопрос: “Какова же разница между христианством с такими его делами, мира с его семантическим мистицизмом и радикального богословия с его специфическими методами?” Неизбежно приходишь к выводу, что разницы между ними нет.

Если размещаемое наверху таким образом отчуждается от разума, и Писания (особенно там, где оно касается истории и космоса) перестают считать доступным верификации, то с какой стати надо принимать евангелический вариант верхнего яруса, а не верхний ярус современного радикального богословия? На каком же основании следует выбирать? Почему бы не назвать встречу с Иисусом встречей с Вишну? И почему бы не стремиться к опыту без всяких слов, в наркотическом опьянении?

Ныне очень важно осмыслить современную систему в целом, и уяснить суть размежевания, дихотомии и прыжка веры. Верхнеярусных форм, как мы  убедились, много: это и сакральные, и секулярные, и пристойные и непристойные формы. Однако сущность этой системы состоит в том, что род слов, имеющих хождение наверху, не имеет значения. Не имеет значения в том числе и такое любимое слово как Иисус.

Теперь, и мне больно об этом говорить, услышав слово Иисус, которое так много говорит о личности исторического Иисуса и Его деле, я настораживаюсь, потому что стал бояться этого слова больше едва ли не всех слов нашей эпохи. Это слово несут как пустой лозунг, приглашая наше поколение следовать за ним. При этом оно не несет в себе никакого разумного, библейского содержания, которым можно было бы испытать это слово, так что его эксплуатируют, чтобы преподавать учение, противное учению Иисуса. Людей призывают ревностно поклоняться этому слову, и причем нигде больше, нежели в новой морали, сопровождающей радикальное богословие. Теперь, оказывается, вступая в любовные отношения с девушкой или мужчиной по ее или его желанию, ты уподобляешься Иисусу. Проявляя гуманность, ты ложишься в постель с другим, и уподобляешься Иисусу, причем за счет, заметьте, нарушения тех особых заповедей нравственности, которым Он учил. Но для таких людей это неважно, поскольку эти заповеди остаются внизу, в сфере рационального библейского содержания.

Мы дошли до ужасного места, где слово Иисус становится врагом личности Иисуса, и врагом Его учения. Надо остерегаться этого бессодержательного символа не потому, что мы не любим Иисуса, но как раз потому, что любим. Надо бороться до конца с этим бессодержательным, внутренне мотивированным, укоренившимися в памяти человечества символом, который употребляется для установления порядка и манипуляции обществом. Этому мы должны учить и устроять свой дом духовный.

Новомодное течение увлекает теперь людей все больше и больше. Не имел ли в виду Иисус чего-то подобного, когда говорил, что в последнее время восстанут лжехристы. Не надо забывать, что грядущий сильный враг—Антихрист, то есть не “друг”, а “враг” Христа. В последние годы слово Иисус, утратившее связь с Писаниями, все больше и больше выказывает себя врагом Иисуса исторического, Иисуса, Сына Божия, Иисуса, Который умер и воскрес, и придет во второй раз. Итак, давайте смотреть в оба. Когда христиане евангельского вероисповедания впадают в дихотомию, разводят встречу со Христом и содержание Писаний (в том числе его спорные и поддающиеся проверке части), мы и следующее за нами поколение, не желая того будем заброшены в поток воды, льющейся на мельницу современной системы. Эта система обступает нас как почти монолитный консенсус.

 

 

 

ГЛАВА

Седьмая

 

 

Разум и вера

В этом разделе говорится о том, что происходит, когда веру и разум противопоставляют в антибиблейском стиле.

Прежде всего перенос христианства на верхний ярус затронул мораль. В связи с этим возникает вопрос: как наладить связь между верхнеярусным христианством и моралью обыденной жизни? Догадаться нетрудно. Никак. Такой связи быть не может. Как мы убедились выше, подать фундаментальные понятия сверху просто невозможно, ибо таковых там нет! Стало быть, в наши дни решение поступать “по-христиански” принимают лишь на основании того, что на данный момент церковное или социальное большинство сочтет приемлемым. После разделения верхнего и нижнего ярусов для реальной морали места в реальном мире нет. Все, что есть, это относительные моральные нормы.

Второе следствие этого разделения состоит в утрате необходимых основоположений закона. Вся правовая система эпохи Реформации зижделась на том основании, что Бог в скверну бытия низвел нечто подлинное. В старом здании Верховного Суда в Лозанне, Швейцария, помещена прекрасная настенная роспись Поля Робера. Это произведение называется Справедливость возвышает нации. Внизу на переднем плане художник изобразил судебные тяжбы разного рода—жена против мужа, архитектор против строителя, и тому подобное. На основании чего надлежит судьям рассматривать судебные дела? Поль Робер как бы говорит: вот как в нашем отечестве принимают судебные решения (следует напомнить, что в эпоху Реформации Швейцария играла важную историческую роль). Он представляет правосудие в образе женщины, указывающей острием меча на книгу, на обложке которой выведены слова—“Закон Божий”. Человек эпохи Реформации соблюдал закон, имевший прочное основание. “Новый” человек отбросил не только христианское богословие; он теперь не может пользоваться тем, что у наших предков лежало в основе морали и права.

Другое следствие этого разделения: отказ от истинного решения проблемы зла. Христианское решение опирается на факт исторического, пространственно-временного и полного грехопадения. Подлинно христианская позиция такова: незапрограммированный человек, существовавший в пространстве, времени и истории, сделал выбор и, в сущности, восстал против Бога. Отвергая это, неизбежно сталкиваешься с глубокомысленным высказыванием Бодлера, “Если Бог есть, Он—сатана”, или утверждением Арчибалда Мак-Лиша из его пьесы Иов, “Если Он Бог, то Он не может быть благим, если Он благой, то Он не может быть Богом”. Согласно христианскому вероучению Бог сотворил человека и наделил его особой осмысленностью в знаменательном историческом контексте. Зло же возникло в результате исторического, пространственно-временного восстания против Бога сначала сатаны, затем человека, и если ты не согласен с этим, тебе не остается ничего, как признать со слезами, что Бодлер прав. Отвергнув ответ исторического христианства, ты должен совершить прыжок на верхний ярус и сказать, что Бог благ, несмотря на все доводы рассудка. Заметим, что человек, принимающий дихотомию с целью уклониться от конфронтации с современной культурой и мыслительным консенсусом, живет иллюзиями, ибо через несколько шагов он возвращается туда, откуда начал.

Четвертое следствие размещения христианского вероучения на верхнем ярусе в том, что мы умышленно оставляем шанс благовествовать конкретным людям ХХ–го века, оказавшимся в затруднительном положении. “Новый” человек уже не знает куда бежать от современных проблем, и жаждет спасения, а не проклятий в свой адрес. Он перешагнул линию отчаяния и принял дихотомию не потому, что восхотел этого. Ему пришлось сделать это в процессе естественного развития рационалистических исходных предпосылок. Временами он говорит дерзко, но после впадает в отчаяние.

Вот почему у христианства есть возможность заявить, что его истина несет нечто, без чего “новый” человек впадает в отчаяние, а именно, единомыслие. Христианская истина отвечает на все вопросы, которые ставит жизнь. При этом, конечно, человеку надо порвать с рационализмом; зато потом на основе доступного обсуждению у него появится возможность вернуть утраченный разум. Теперь читатель может уяснить, отчего автор так усердно проводил различие между рационализмом и разумом (рациональностью). “Новый” человек лишился разума. Но он еще может вернуть его, а вместе с ним и христианскую истину, которая есть ключ к решению всех поставленных жизнью вопросов на основе доступного верификации и дискуссии.

Христианам надо помнить, что попадая в ловушку, о которой автор говорил выше, мы, помимо всего прочего, ставим себя в ложное положение, когда фактически передаем на ханаанском языке то, что неверующие передают на своем. Чтобы эффективно действовать в идейном противостоянии “новому” человеку, подобной дихотомии допускать нельзя. Надо держаться Писаний, несущих истину как о Самом Боге, так и о библейской истории и мироздании. Это очень хорошо понимали в эпоху Реформации наши предки.

Как мы уже говорили выше, в смысле бесконечности между нами и Богом проложена пропасть, но что касается личности, мы сотворены по образу Бога. Потому-то Бог и может говорить к нам, сообщая ведение о Себе, пусть и неполное, зато истинное. (Ведь мы, существа смертные, полного знания иметь не можем.) И еще. Он поведал нам о творениях из ограниченной сферы тварного. И все, что поведал нам Бог о мироздании и истории, истинно. Стало быть, человек не оставлен на произвол судьбы.

Вместе с тем, христианская истина оживает лишь тогда, когда мы неуклонно, как в эпоху Реформации, следуем Писаниям. Мало сказать, что Иисус Христос есть Бог, явившийся во плоти, ибо эта фраза, вырванная из библейского контекста, мало что значит. Она становится очередным бессодержательным лозунгом. Между тем то, что вся полнота Божества обитала во Христе телесно, мы узнаем единственно из Писаний. Сам Иисус не видел разницы между Своей властью и властью писаного Слова. Он действовал на основании общности этой власти и содержания Писаний.

Во всем этом есть личное начало. Христос—Господь всего, всех сторон жизни. Мало проку говорить, что Он—Альфа и Омега, начало и конец, Господь всего, и не соглашаться, что Он—Господь всего внутреннего мира человеческой души. Автор просто лжец либо умалишенный, если поет о господстве Христа, ловко удерживая некоторые сокровенные, потаенные горизонты своего бытия в автономии. Это верно в отношении автономии, отъединенности интимной жизни и, по крайней мере не меньше, автономии умственной жизни, в том числе и сокрытых ее областей. Любая автономия есть заблуждение. Автономная наука и автономное искусство заблуждаются, когда отвергают ведение, открытое Богом. Ведение Божье не мертвит науку или искусство—как раз наоборот. Открытое Богом есть образец ведения внутри нас; хотя этот образец и ограничен, свобода возможна. Оставить же науку и искусство в рамках нижнего яруса равносильно трагедии. Но именно так все и было в истории. Мы видели как в любом случае, с обретением нижним ярусом автономии, название этого не суть важно, как вскоре высшее начинало поглощаться низшим. Исчезал не только Бог—заодно исчезали свобода и сам человек.

 

Библия способна постоять за себя

Меня часто спрашивают: “Наверное, Вы просто научились общаться с этими маргинальными субъектами? Наверное, Вы говорите им так, что они понимают смысл сказанного Вами, даже если и не верят в это?”. На то есть много причин, и одна из них та, что я даю им рассуждать о библейской системе и ее истинах, не обращаясь к слепому авторитету, что бывает, когда люди верят только потому, что верили в их семье, или интеллект как таковой для них ничего не значит.

Расскажу, как я пришел ко Христу. Я много лет посещал “либеральную” церковь и на основании услышанного там решил, что единственным спасением может быть агностицизм или атеизм. Думаю, это был самый верный вывод, который я сделал когда-либо в жизни на основе учения либерального богословия. Я стал агностиком, и впервые читал Библию с целью противопоставить эту Книгу сочинениям известных древнегреческих философов, которых штудировал тогда. Делал я это честно постольку, поскольку перестал верить в то, что мнил христианством, хотя до этого никогда Библию не исследовал. Прошло шесть месяцев и я обратился ко Христу, ибо убедился, что полное библейское решение является единственным и достаточным решением всех проблем, о которых я тогда имел представление, решением, достаточным на удивление.

Я всегда стремился мыслить образно, вот почему эти проблемы возникали передо мной в виде дирижаблей, плывущих по небу. Тогда я не знал стольких проблем человеческого мышления, сколько знаю теперь. Но меня поражало (и продолжает поражать) следующее. Приступив к Библии, я понял, что эта Книга не просто “расстреляла” мои проблемы на манер зенитки, сбивающей дирижабли,—вовсе нет, она творила более удивительные вещи. Библия дала мне такое решение проблем, что при всей своей немощи я мог стоять, как бы держа в руках канат, связывающий все проблемы и решения в единую систему в рамках библейской истины. Всякий раз, прочитав Библию от корки до корки, я с новой силой убеждался в своем личном открытии. Библейскую систему можно вынести на рынок человеческих идей, и она постоит там за себя.

Заметим, что библейская система удивительным образом отличается от всех остальных как единственная система в религии и философии, отвечающая на вопрос, почему отдельный человек может делать то, что должен делать всякий,—то есть, начинать с себя. Ведь нельзя начинать иначе, кроме как с себя, ибо всякий все пропускает через свою “призму”, и все же здесь имеется реальная проблема. Какое у меня право на такое начинание? Ведь ни одна из существующих систем не толкует о нем. Только Библия говорит, почему я могу делать то, что должен, то есть, начинать с себя.

В самом начале, утверждает Библия, предвечный и беспредельно-личностный Бог сотворил все. Стало быть, все сущее есть вотчина бытия личностного, а не безличного. Далее, в Библии говорится, что Бог сотворил все сущее вовне Себя. Слова “вовне Себя” доходчивее всего, думается мне, объясняют людям ХХ–го века природу творения. Мы не обожествляем природы и, приводя эти слова, имеем в виду не тварное в смысле его протяженности, а то, что Божьи бытие и смысл никоим образом не изливаются вовне. Есть Бог—Бог личностный и предвечный. Он сотворил все вовне Себя. Итак, если мироздание происходит от подлинно личностного начала, то и любовь, и общение (то, что обременяет людские души в ХХ–ом веке), не противны бытию как таковому. Природа произошла от личностного, а не безличного начала, и сама по себе человеческая жажда в любви и общении не противоречит бытию как таковому. Природа существует объективно, так как Бог подлинно сотворил ее вовне Себя. Творение Божье есть объективная реальность; поэтому существуют подлинные исторические причинно-следственные отношения. Подлинно существует история и подлинно существую я сам.

Библия говорит, что по ходу знаменательной истории Бог сотворил человека особенным, по образу Своему. Если я не понимаю, что главное родство человека пребывает наверху, то мне не остается ничего иного, как искать его внизу. Сегодня человек выглядит очень старомодным, если в искании родства внизу находит его в животном царстве. Ведь в наше время “новый” человек хочет породниться с механизмом.

Однако Библия утверждает, что мне нет нужды искать родства внизу. Мое родство наверху, ибо я сотворен по образу Бога. Человек—не механизм.

Но какую же альтернативную точку зрения могут разделять несогласные с происхождением природы от личного начала как такового? Подчеркнем, что на этот вопрос имеется единственный ответ: человек есть продукт безличного + времени + случая. Исследовать личность на подобном основании еще никому не удавалось, хотя пытались многие, к примеру, поздний Тейяр де Шарден. Это в принципе невозможно. Если отставить вопрос о личности, то можно вынести единственное заключение: человек—это естественный продукт безличного + времени + случая. Но еще никому не удалось показать, каким образом время + случай могут трансформировать безличное в личностное.

Если бы это было истиной, мы оказались бы в безнадежной ситуации. Но если Библия говорит, что человек сотворен по образу божественной личности, появляется опорный ориентир. Ни одна гуманистическая система не дает человеку законного основания начинать с себя. Основание же библейское совершенно уникально. Библия в одно и то же время поясняет причину, почему человек может делать то, что он должен делать (начинать с себя), и указывает ему точный ориентир—беспредельно-личностного Бога. Здесь мы видим коренное отличие от других систем, где человек начинает с себя, не зная ни основания, на котором он имеет право начинать с себя, ни направления, куда ему двигаться.

 

Начинать с себя, но...

Утверждая здесь, что люди могут начинать с себя и приходить к постижению смысла жизни, постараемся точно определить, что мы имеем в виду. В общем есть два подхода к познанию истины и разницу между надо понимать. Первый подход—рационалистический (гуманистический). Здесь речь идет о том, что человек, приступивший к познанию совершенно независимо и автономно, может найти истину в последней инстанции. Он перебрасывает мост через бездонную пропасть, выстраивая его с одной стороны, своей. Но впереди у него неминуемый крах, ибо смертный ограничен и, как таковой, не имеет никаких ориентиров, чтобы взять уверенный курс. Начиная с себя, он не способен установить достаточных универсалий. Сартр в результате безуспешных исканий абсолютного ориентира осознал это и пришел к выводу, что все лишено смысла.

Второй подход—христианский. Согласно этому подходу сотворенный по образу Бога человек может начать с себя, но не как смертный, а как личность; и еще одно важное обстоятельство (значение его прояснится ниже)—Бог дарует падшему человеку сущностное знание, которого ему так отчаянно недостает.

То обстоятельство, что человек пал, не значит, что он перестал отражать образ Божий. И после грехопадения он—человек. Несмотря на грехопадение, он может любить. Было бы ошибкой утверждать, что любить способен только христианин. И неверующий художник способен изображать прекрасное. Именно потому, что человек еще может творить, с очевидностью следует, что он сотворен по образу Бога, или, говоря иначе, будучи человеком, он и отстаивает свою уникальную “человечность” (mannishness), или человеческое достоинство.

И воистину поразительно, что развратившийся, отпавший и погибший вследствие греха человек все еще остается человеком. Он не стал роботом, не обернулся животным и не превратился в растение. Печать “человечности” все еще пребывает на нем—любовь, разум, стремление к постижению смысла, страх небытия, и тому подобное. Дело обстоит именно так, даже если внехристианская система философствования заставляет его утверждать, что всего этого нет. Именно эти характерные свойства отличают человека от животного, растения и робота. Между тем совершенно ясно, что человек, как существо смертное, не может найти необходимого выхода. Этот тезис был бы истинным уже потому, что человек смертен, но к этому прибавьте со времени грехопадения, его вражду с Богом. Он внутренне не принимает, и извращает, свидетельства того, что существует,—свидетельства внешнего мира и его форм, и  человеческой “человечности”.

 

Незаменимый источник познания

Здесь говорится о том, как Библия определяет самое себя. Всем сотворенным по образу Божьему Библия передает пропозициональную истину, записанную в вербализованной форме. Безбожные философы и антибиблейски настроенные богословы наших дней заявят, что так не бывает, и в подтверждение приведут “закон” однородности естественных процессов в закрытой системе. Но Библия передает то, что передает. Возьмем случай на горе Синай.1 Моисей говорит к народу о том, что они “видели” и “слышали”. То, что слышали израильтяне (наряду с иными вещами), было вербализованным, пропозициональным прозрением, которое Бог передал человечеству в конкретной, пространственно-временной, исторической обстановке. Это был не бессмысленный экзистенциальный опыт или анти-интеллектуальный прыжок веры. Такое смысловое взаимодействие находим и в Новом Завете, когда, например, на пути в Дамаск Христос говорит с Савлом на еврейском наречии. С одной стороны, здесь имеется то же пропозициональное сообщение, которое Бог дает в Писании; с другой, у этого пропозиционального сообщения имеется адресат.

1—Книга Второзакония 5:23, 24.

Библия учит, что человек безнадежно погиб, и все же его нельзя назвать ничтожеством. Человек погиб, поскольку восстал против Бога и, действительно виновный, утратил подлинный ориентир. Но он никогда не станет ничем. Вот в чем ужас его греха. Погибнуть, оцепенеть для человека, творения уникального и чудесного, это трагедия.

Не надо преуменьшать человеческих достижений. В науке, например, его достижения говорят, что он совсем не утиль, хотя цели, в интересах которых он часто эксплуатирует свои достижения, указывают на глубину его падения. Наши предки не сомневались в гибели падшего человека, хотя не сомневались и в том, что человек при этом не утратил смысла. Человек может влиять на ход истории, в том числе и на вечную жизнь свою и ближних. Согласно этому мнению человек как таковой есть нечто чудесное.

Но вот вам рационалист, который решительно занимает центр мироздания и настаивает на автономном начале с того знания, какое он может получить, но кончает тем, что признает все бессмысленным. К тому же выводу приходит и дзэн-буддизм, весьма точно отражающий точку зрения “нового” человека: “Человек погружается, не поднимая волн”. Библия говорит, что волны он все-таки поднимает, причем такие, что никогда не кончаются. Грешный человек не может быть добросовестным всегда, поэтому в истории он оставляет и плохие, и хорошие следы; но одно ясно—он отличен от нуля.

Христианское вероучение—это система, состоящая из комплексов идей, которые можно обсуждать. Под системой мы имеем в виду не научное понятие; тем не менее, не боимся употреблять это слово. Библия не излагает бессвязных мыслей. Система, которую представляет Библия, имеет начало, и от этого начала библейская мысль развивается непротиворечиво. Начало—это мысль о том, что Бог личностно-беспредельный, Творец всего, существует. Христианское вероучение—это не облако туманных, непередаваемых, совершенно недоступных для верификации переживаний, порождений прыжка в незнаемое. Ни обращение (начало христианской жизни), ни одухотворенность (духовное возрастание) нельзя назвать таким прыжком. Обращение и одухотворенность тесно связаны с Богом, имя Которого Сущий, и ведением, которое Он даровал нам. Причем все это относится к человеку целостному.

 

Прыжок в незнаемое и менталитет

Человек нового времени оказался в нынешнем положении потому, что стал иначе воспринимать истину. Нигде так ясно и вместе с тем трагически это не бросается в глаза, как в области современного богословия.

Чтобы рассмотреть эту новую установку в перспективе, обратимся к паре альтернативных систем трактовки истины. Первая система—греческая, вторая—иудейская. Часто греческая трактовка истины выступала в форме хорошо продуманной, внутренне гармоничной метафизической системы. Иудейская и библейская система трактовка истины—совершенно иная. Нельзя сказать, что рациональное понимание истины, которого придерживались греки, ничего не значило для иудеев, поскольку и Ветхий, и Новый Завет функционируют на основании того, что доступно разумному обсуждению; и все же иудейский дух нуждается в чем-то основательном. В роли такого более прочного основания выступало обращение к реальной истории—конкретной пространственно-временной истории, которую можно было записать и обсуждать как данность.

С точки зрения современной трактовки истины критике подвергаются, причем с ошибочных позиций, как греки, так и иудеи. Сторонники современной трактовки истины видят в греках поборников рациональной истины, а в иудеях—экзистенциалистов. Так им хочется воспользоваться библейской аргументацией. Это остроумное, но совершенно ошибочное решение. Иудейская трактовка истины была не просто хорошо продуманной системой; в отличие от греческой она имела основание в конкретной, пространственно-временной истории. Вместе с тем иудейское и библейское разумение истины походит на греческое больше, чем современное, поскольку не отрицает того, что является неотъемлемой частью “человечности” человека, то есть, стремления к разуму, о котором можно рассуждать и обсуждать в понятиях антитезы.

 

Стабильное в нестабильном

Имеется два положения, которые надо твердо усвоить, если есть желание возвещать евангельскую весть в наши дни. И здесь неважно, говоришь ли ты своим или другим христианам, или людям мира сего, совершенно чуждым христианства.

Первое положение состоит в том, что имеются установленные, неизменные факты, или истины. “Все течет, все изменяется”—сказано не об этих истинах. Эти истины суть становой хребет христианской системы, удалите их и христианское вероучение переродится. Данное обстоятельство следует подчеркнуть особо, поскольку в наше время встречаются евангельские христиане, которые, впрочем совершенно искренно, озабочены отсутствием смыслового взаимодействия с миром. Чтобы ликвидировать этот разрыв, они склонны менять то, что должно оставаться неизменным. Однако, выхолостив так, обескровив христианское вероучение, передать миру христианское послание уже невозможно, и все после этого остающееся практически ничем не отличается от господствующего консенсуса.

Но поставить на этом точку значит не дать уравновешенной картины. Надо понимать, что мы существуем в непрерывно меняющейся исторической ситуации, и, собираясь возвещать людям Благую весть, важно иметь представление о взлетах и падениях современного образа мышления. Не имея ясного представления об этом, мы будем сотрясать воздух, и неизменные истины христианского вероучения будут входить в одно и выходить в другое ухо слушателя. Собираясь “достучаться” до интеллектуалов и рабочих (оба класса суть внешние по отношению к нашим общинам, где больше представителей среднего класса), мы должны хорошенько потрудиться, чтобы познать как правильно говорить о вечном в постоянно меняющейся исторической ситуации.

Конечно, куда как просто благовествовать формально, привычными для представителей среднего класса шаблонами. Но это такое же заблуждение, как если бы, к примеру, Хадсон Тейлор, посылая миссионеров в Китай, заставлял учить лишь один из трех диалектов, на которых изъясняются китайцы. В этом случае лишь одна из трех общностей китайского народа имела бы возможность слышать благовестие. Подобного жестокосердия со стороны Хадсона Тейлора нельзя и вообразить. Разумеется, он понимал, что люди не уверуют, если Святой Дух не потрудится в их сердцах, потому-то он всю жизнь и молился об этом; но он понимал и то, что люди не уверуют, если не услышат Благой вести. Каждое поколение церкви во всяком окружении должно, отдавая отчет в особенностях его языка и мыслеформ, благовествовать на лексиконе, понятном для внешних.

Чрезвычайно несправедливо, даже эгоистично по отношению к своим современникам, поступаем и мы, когда уподобляемся миссионерам, которые умышленно говорят с народом лишь на одном из трех народных диалектов. Почему так часто в разных ситуациях мы не можем понять даже своих детей, не говоря уже о других людях? Причина заключается в том, что мы ни разу не удосужились разобраться, чем все-таки отличается образ мышления наших детей от нашего. Чтение и образование на фоне непрерывного влияния средств массовой коммуникации современности, привели к тому, что молодое поколение среднего класса имеет вполне оформленное мировоззрение ХХ–го века. В сфере важнейших истин многие верующие родители, служители и учителя не взаимодействуют с младшим поколением Церкви и большинством внешних, потому что говорят с ними как бы на разных языках.

Так что, все сказанное в этой книги,—не игра ума и не предмет дискуссий. Содержание ее должно интересовать не только ученых. По правде говоря, оно имеет решающее значение для всех, кто думает о христианском благовестии в ХХ–ом веке.

 

Евангельская Реформатская Семинария Украины

  • Лекции квалифицированных зарубежных преподавателей;
  • Требования, которые соответствуют западным семинарским стандартам;
  • Адаптированность лекционных и печатных материалов к нашей культуре;
  • Реалистичный учебный график;
  • Тесное сотрудничество между студентами и местными преподавателями.

Этот материал еще не обсуждался.

Добавьте Ваш комментарий
400 символов максимум
Защита от спама. Введите сумму чисел: 4 плюс 3 =