О евномианах смотрите примечание 1.
Слово к хитрым в слове, и начну от Писания: се Я - на тебя,
гордыня (Иер. 50, 31), то есть на ученость, и
слух, и мысль! Ибо есть, действительно есть люди, у которых при наших речах
чешутся и слух, и язык, и даже, как вижу, и руки, которым приятны неугодные
Богу пустословия и споры лжеименного знания, и ни
к чему полезному не ведущие словопрения (1 Тим, 6, 4, 20). Ибо Павел проповедник
и вводитель слова сокращенна
(Рим. 9, 28), учитель и ученик рыбарей, называет так и все излишнее и
изысканное в слове. Хорошо, если бы те, о ком у нас речь, также были нисколько
искусны в деятельном любомудрии, как оборотлив у них язык и способен приискивать
благородные и отборные слова. Тогда мало, и вероятно меньше, чем ныне, стали бы
они вдаваться в нелепые и странные мудрования и словами (о смешном деле и
выражусь смешно) играть, как шашками. Но, оставив все пути благочестия, они
имеют в виду одно — задать или решить какой-нибудь вопрос, и походят на
зрелищных борцов, представляющих не те борьбы, которые ведут к победе по
законам ратоборства, но те, которые привлекают взоры не знающих дела и похищают
у них одобрение. И надобно же, чтоб всякая площадь оглашалась их речами, чтоб
на всяком пиршестве наводили скуку Пустословие и безвкусие, чтоб всякой
праздник делался непраздничным и полным уныния, а при всяком сетовании искали
утешения в большем зле — в предложении вопросов, чтоб во всяком женском тереме
— этом убежище простодушия — нарушалось спокойствие и поспешностью в слове похищаем был цвет стыдливости! А если
дошло уже до этого, если зло стало неудержимо и невыносимо, даже есть
опасность, что и великое наше таинство [2]
обратят в низкое ремесло: то пусть эти соглядатаи окажут столько терпения,
чтоб, когда отеческое сердце наше приходит в волнение, и чувства наши терзаются,
как говорит божественный Иеремия (4, 19), им без ожесточения принять это о них
слово и хоть немного, если только могут, удержав язык, преклонить к нам
слух. И без сомнения, вы не потерпите ущерба. Или буду говорить в уши слышащих,
и тогда слово принесет некоторый плод, именно тот, что вы воспользуетесь
словом, потому что, хотя сеющий слово сеет в сердце каждого, однако же плодоприносит одно доброе и
плодотворное сердце. Или пойдите от меня, смеясь и над сим словом, находя в нем
новый предмет к возражениям и злословию на меня, что доставить вам еще большее
удовольствие. Не подивитесь же, если скажу слово, и оно будет не по вашему
закону и странно для вас, которые слишком отважно и
мужественно (боюсь оскорбить, сказав: невежественно и дерзко) утверждаете о
себе, что знаете вое и всему в состоянии научить.
Любомудрствовать о Боге можно не всякому, —да! не всякому.—Это приобретается не дешево и не
пресмыкающимися по земле! Присовокуплю еще: можно любомудрствовать
не всегда, не перед всяким и не всего касаясь, но
должно знать: когда, перед кем, и сколько. Любомудрствовать
о Боге можно не всем; потому что способны к сему люди испытавшие себя, которые
провели жизнь в созерцании, а прежде всего очистили,
по крайней мере очищают, и душу и тело. Для нечистого же,
может быть, небезопасно и прикоснуться к чистому, как для слабого зрения к
солнечному лучу. Когда же можно?—Когда бываем
свободны от внешней тины [3] и мятежа,
когда владычественное в нас [4] не
сливается с негодными и блуждающими образами, как красота письмен перемешанных
письменами худыми, или как благовоние мира смешанного с грязью. Ибо
действительно нужно упраздниться, чтоб разуметь Бога (Пс. 45, 11), и Когда
изберу время, Я произведу суд по правде Богословия (Пс,
74, 3). — Перед кем же можно?—Перед теми, которые
занимаются сим тщательно, а не на ряду с прочим толкуют с удовольствием и об
этом после конских ристаний, зрелищ и песней, по удовлетворении чреву и тому,
что хуже чрева; ибо для последних составляет часть забавы и то, чтоб поспорить
о таких предметах и отличиться тонкостью возражений. О чем же должно любомудрствовать, и в какой мере? — О том, что доступно для
нас и в такой мере, до какой простираются состояние и способность разумения в
слушателе. Иначе, как превышающие меру звуки или яства вредят одни слуху,
другие телу, или, если угодно, как тяжести вредны поднимающим не по силам, и
сильные дожди — земле; так и слушатели утратят прежние силы, если их, скажу
так, обременить и подавить грузом трудных учений.
И я не
то говорю, будто бы не всегда должно памятовать о Боге (да не нападают на нас
за это люди на все готовые и скорые!). Памятовать о Боге необходимее, нежели
дышать; и, если можно так выразиться, кроме сего не должно и делать ничего
иного. И я один из одобряющих слово, которое повелевает размышлятьдень
и ночь (Пс. 1, 2), вечером и утром и в полдень
(Пс. 54, 18), и благословлять Господа на всякое
время (Пс. 33 2). А если нужно присовокупить и
сказанное Моисеем; то и идя дорогою, и ложась и вставая (Втор. 6, 7), и
исправляющий другие дела должен памятовать о Боге, и сим памятованием возводить
себя к чистоте. Таким образом запрещаю не памятовать о
Боге, но богословствовать непрестанно; даже запрещаю не богословствовать, как
бы оно было делом неблагочестивым, но безвременность; и не преподавание учения,
но несоблюдение меры. Мед, не смотря на то, что он мед, если принять в
излишестве и до пресыщения, производит рвоту. И. время всякой вещи, как
рассуждаю с Соломоном (Еккл. 3, 1). Даже прекрасное не прекрасно, если произведено вне порядка; как,
например, совершенно неприличны цветы зимою, мужской наряд на женщине и женский
— на мужчине, геометрия во время плача, и слезы на пиру. Ужели же ни во
что будем ставить время единственно там, где всего более
надобно уважать благовременность? — Нет,
друзья и братия (все еще называю вас братьями, хотя ведете себя и не по братски)! Не так будем рассуждать, не
побежим далее цели, как горячие и неудержимые кони, сбросив с себя всадника —
разум, и отринув добрую узду — благоговение, но станем любомудрствовать,
не выступая из назначенных Христианину пределов, не будем переселяться в
Египет, не дадим увлекать себя к Ассириянам, не воспоем песнь Господню на
земле чужой (Пс. 136, 4), т.е. вслух всякому, и
стороннему и нашему, и врагу и другу, и благонамеренному и
злонамеренному, который чрез меру тщательно наблюдает за нами, и желал бы,
чтобы в нас каждая искра худого обратилась в пламя, сам тайно ее возжигает,
раздувает, вздымает своим дыханием к небу, выше попаляющего
все окрест себя Вавилонского пламени. Поскольку в собственных своих учениях не
находят они для себя подкрепления; то ищут его в том, что слабо у нас. А
потому, как мухи на раны, нападают на наши (как назвать это?) неудачи или
погрешности.
Но не
будем долее оставаться в неведении о себе самих и не уважать приличия в таких
предметах. Напротив того если невозможно истребить вражды, по крайней мере согласимся в том, чтоб о таинственном говорить
таинственно, и о святом — свято. Пред имеющими оскверненный слух не станем повергать того, о чем
не должно всем разглашать. Не попустим, чтоб, в сравнении с нами, оказались
достойными большего почтения поклоняющиеся бесам, служители срамных
басен; потому что и они скорее прольют кровь свою, нежели откроют учение свое
непосвященным. Будем знать, что есть некоторое благоприличие, как в одежде,
пище, смехе и походке, так и в слове и молчании; тем паче, что мы, кроме других
наименований и сил, чтим в Боге и Слово.
Сами
состязания да будут у нас подчинены законам. О рождении Бога, о сотворении, о
Боге из не сущих [5],
о сечении, делении и разрешении для чего слушать тому, кто слушает это
неприязненно? Для чего обвинителей делаем судиями, даем меч в руки врагам? Как
и с какими, думаешь ты, понятиями примет слово об этом
тот, кто одобряет прелюбодеяния и деторастления, кто
поклоняется страстям и не может ничего представить выше телесного, кто вчера и
за день творил себе богов, богов отличающихся делами самыми постыдными? Не с
понятиями ли (к каким он привык) грубыми, срамными,
невежественными? И 6огословия твоего не сделает ли он
поборником собственных своих богов и страстей? Если мы сами употребляем такия речения во зло; то еще труднее убедить противников
наших, чтоб любомудрствовали, как следовало бы нам.
Если мы сами у себя изобретательны на зло (Рим. 1, 30), то как им не коснуться того, что действительно в нас есть?
Вот следствие нашей междоусобной брани! Вот польза от подвизающихся за слово
более, нежели угодно Слову, и от подвергающихся одной участи с лишенными ума, которые зажигают собственный свой дом, или
терзают детей, или гонят от себя родителей, почитая их чужими!
Но
отлучив от слова чуждое, и многочисленный легион, поступивший во глубину, послав в стадо свиней, обратимся к себе самим
(что составляет второй предмет нашего слова), и как изваяние иссечем богослова
во всей красоте. Прежде же всего размыслим о том, что значит такое ревнование о слове и эта боязнь языка? Что за новый недуг,
что за ненасытимость? Для чего, связав руки,
вооружили мы язык? Не хвалим ни страннолюбия,
ни братолюбия, ни любви супружеской, ни девства; не дивимся ни питанию нищих,
ни псалмопению, ни всенощному стоянию, ни слезам; не
изнуряем тела постами, не преселяемся к Богу
молитвою, не подчиняем (как правильно рассуждающие о своем составе) худшего
лучшему, то есть персти духу; не обращаем жизни в помышление о смерти;
помня о горнем благородстве, не удерживаем за собою владычества над страстями; не укрощаем в себе ни ярости, делающей надменными и зверскими, ни
унижающего превозношения, ни безрассудной скорби, ни необузданного сладострастия,
ни блуднического смеха, ни наглого взора, ни
ненасытного слуха, ни неумеренной говорливости, ни превратного образа мыслей,
ни всего, что против нас у нас же самих берет лукавый, вводящий, как говорить
Писание, смерть входит в наши окна (Иер. 9,
21), то есть чрез чувства. У нас все напротив. Как
цари даруют пощаду после победы, так мы даем свободу страстям других, если
только поблажают нам, и дерзостнее или нечестивее
устремляются против Бога; и за недоброе воздаем худою наградою, за нечестие —
своевольством.
Но Я
буду спрашивать тебя мало, совопросник и вещий
муж, ты объясняй Мне, говорит Иову Вещавший из бури (Иов. 38,
1–3). Что слышишь: много у Бога обителей, или одна? — Без сомнения согласишься,
что много, а не одна? Все ли они должны наполниться, или одни наполнятся, а
другие нет, но останутся пустыми, и приготовлены напрасно? — Конечно все;
потому что у Бога ничего не бывает напрасно. — Но можешь ли сказать, что
разумеешь под таковою обителью: тамошнее ли упокоение и славу
уготованную блаженным, или что другое? — Не другое что, а это. Но согласившись в этом, рассмотрим еще следующее. Есть ли
что-нибудь такое, как я полагаю, что доставляло бы нам эти обители; или нет
ничего такого? — Непременно есть нечто. Что же такое? — Есть разные роды жизни
и избрания, и ведут к той или другой обители по мере веры, почему и называются
у нас путями. — И так всеми ли путями, или некоторыми из них должно идти? —
Если возможно, пусть один идет всеми. А если нет, то, сколько может, большим
числом путей. Если же и того нельзя; то некоторыми. Но если и это невозможно,
то примется в уважение, как мне по крайней мере
кажется, когда кто-нибудь и одним пойдет преимущественно. Правильно разумеешь
это. Поэтому что же, по твоему мнению, означается словом, когда слышишь, что путь
один и притом тесен? — Путь один относительно к добродетели: потому что и она
одна, хотя и делится на многие виды. Тесен же он по причине трудов, и потому
что для многих, непроходим, а именно для великого числа противников, для всех,
которые идут путем порока. Так и я думаю. — Но если это справедливо; то почему
же, наилучший, как будто уличив наше учение в какой-то скудости, оставили вы
все прочие пути, а стремитесь и поспешаете на этот один путь, на путь, как вам
представляется разума и умозрения, а как я скажу, — пустословия и
мечтательности? Да вразумить вас Павел, который, по
исчислении дарований, сильно упрекает за это говоря: Все ли апостолы? Все ли
пророки? и так далее (1 Кор. 12:29).
Положим, что ты высок, выше самых высоких, а если угодно, выше и
облаков; положим, что ты зритель незримого, слышатель
неизреченного, восхищен как Илия, удостоен богоявления, как Моисей, небесен как
Павел. Для чего же и других, не больше как в один день, делаешь святыми,
производишь в богословы, и как бы вдыхаешь в них ученость, и составляешь многие
сонмища не учившихся книжников? Для чего опутываешь паутинными тканями тех,
которые наиболее немощны, как будто это дело мудрое и великое? Для чего против
веры возбуждаешь шершней? Для чего распложаешь против нас состязателей, как в
древности баснословие — гигантов? Для чего, сколько есть между мужами
легкомысленных и недостойных имени мужа, собрав всех, как сор в одну яму, и
своим ласкательством сделав их еще женоподобнее,
построил ты у себя новую рабочую, и не без разума извлекаешь для себя пользу из
их неразумия?
Ты
возражаешь и против этого? У тебя, нет другого занятия? Языку твоему необходимо
должно господствовать? Ты не можешь остановить болезней рождения и не разродиться словом? Но много есть для тебя других обильных
предметов. На них обрати с пользою недуг сей. Рази Пифагорово мечтание, Орфеевы бобы, и эту надутую поговорку новых времен: сам
сказал! Рази Платоновы идеи, переселения и круговращения
наших душ, припамятование и вовсе не прекрасную
любовь к душе ради прекрасного тела; рази Эпикурово
безбожие, его атомы и чуждое любомудрия удовольствие; рази Аристотелев немногообъемлющий Промысл, в
одной искусственности состоящую самостоятельность вещей, смертные суждения о
душе и человеческий взгляд на высшие учения; рази надменность стоиков,
прожорство и шутовство циников. Рази пустоту и полноту, и те бредни,
какие есть о богах или жертвах, об идолах, и демонах, благотворных и
злотворных, какие разглашаются о прорицалищах, о
вызывании богов и душ, о силе звезд.
А если
ты не удостаиваешь это и словом, как маловажное и многократно опровергнутое,
хочешь заняться своим предметом. и
в нем ищешь пищи любочестию; то и здесь укажу тебе
широкие пути. Любомудрствуй о мире или мирах, о
веществе, о душе, о разумных — добрых и злых природах, о воскресении, суде, мздовоздаянии, Христовых страданиях. Касательно этого и
успеть в своих исследованиях не бесполезно, и не получить успеха не опасно. О
Боге же будем рассуждать теперь не много, но в скором времени, может быть,
совершеннее, о самом Христе, Господе нашем. Которому слава во
веки, аминь.
[1]Евномиане
отрицали не только единосущие, но и подобосущие Бога Отца и Бога Сына. Сверх сего они учили,
что можно совершенно постигнуть Бога умом человеческим, Против этого последнего
лжеучения Eвнoмия направлено
настоящее слово.
[2]Христианскую религию.
[3]Не порабощаемся плоти.
[4]Ум.
[5] Ариане учили о
Сыне Божием, что было, когда Его не было, и что следовательно Он стал из не сущего сущим.
RSS